Цивилизация
«Мое одиночество» – третье шоу Кортеса после имевших мировой успех проектов «Pasion Gitana» («Цыганская страсть») и «Live» («Бытие»). Связного сюжета тут, как и в прежних проектах, нет. Скорее есть намек на чувство, о котором, увидев танец Кортеса, говорил Джорджо Армани: «Единое воплощение добра и зла». Хотя по справедливости нынешний проект надо было бы именовать не шоу, а театрализованным концертом. Да, световые эффекты, как и обещано в пресс-релизе, погружали сцену кремлевского дворца то «в багровые тона цыганской чувственности, то в цвета «индиго» жарких испанских вечеров».
Да, костюмы создал Жан-Поль Готье: на меньшее Хоакин, с его мировой славой, давно не разменивается, справедливо полагая, что дорогостоящий союз раскрученных «звезд» окупится сторицей.
Но чередования песенных номеров музыкальной группы с четырьмя выходами Кортеса (при отсутствии декораций и кордебалета) недостаточно для зрелищности. Впрочем, хорошо уже то, что по сравнению с прошлыми российскими гастролями Кортес танцевал гораздо больше, чем раньше, когда он привез с собой кордебалет, который и отдувался, пока мэтр подолгу отдыхал за кулисами.
Кортес известен не только фантастической техникой выбивания «сапатео» — дробей ногами, но и тем, что лихо смешивает фламенко с джазом, балетом и танцем живота. А что другие исполнители испанских танцев упрекают Хоакина в коммерческой эклектике, так удачливому исполнителю это можно пропустить мимо ушей. На реплики о замещении подлинного фламенко его попсовой версией мастер стука каблуками не без ехидства отвечает: тогда и русский ансамбль «Березка» — тоже подмена народного танца эстрадным шоу.
Этот жгучий брюнет — действительно виртуоз, сомневаться не приходится.
Когда он начинает выбивать ногами музыкальные ритмы, кажется, что на сцене изысканно гарцует самый быстрый в мире призовой жеребец. Хотя сейчас чернобровый Хоакин (пожертвовавший, кстати, длинными волосами, картинно развевающимися на ветру) танцует уже не зажигательно, а сугубо профессионально, мастерски имитируя азарт, но с налетом снисходительности и некоторой усталости. «Я должен начать думать о пенсии уже сейчас», — сказал артист еще в 2004 году. Видимо, эти думы и породили новый сценический «прикид» Кортеса — утомленность от славы.
Программа недаром называется «Мое одиночество»: эти два слова – хороший способ заработать деньги. Во-первых, одиночество — мифология настоящего художника; во-вторых, многие женщины и некоторые мужчины в зрительном зале подумают: боже мой, такой красавец — и одинок… И овации станут громче.
Отличный рекламный ход.
Тем более что такой прием для Кортеса относительно нов. Ведь он много лет вместе с папарацци создавал образ полнокровного жизнелюба, чуть ли не лопающегося от избытка витальности. Отменно поставленный пиар Кортеса тиражировал рекламные прозвища «принц фламенко» и «танцующий афродизиак», которые еще до выступлений обеспечивали успех. Журналистские тексты о танцовщике смаковали его пристрастия: обожает женщин, автомобильные гонки, плавание, интернет, отдых на Ибице и футбол. Особенно смачно реклама напирала на успех мачо у противоположного пола. Это был почти карикатурный архетип настоящего мужчины. К тому же Кортес часто выступал полураздетым, позволяя публике любоваться ладно скроенным торсом и великолепными мышцами.
Он и сегодня не брезгует бравировать слегка раздобревшим телом.
Свое шоу об одиночестве Кортес начал вообще голым (правда, в профиль), сидя на полу и корчами имитируя собственное появление на свет. Но, в принципе, образ рокового бабника уже не устраивает Хоакина. Постаревший танцовщик хочет сменить имидж. Теперь Кортес фигурирует в масс-медиа не как любовник Наоми Кемпбелл и Миры Сорвино, а как посол народа цыган при Евросоюзе. А его интервью последних лет заполнены нелюбезными выпадами в адрес бульварных журналистов, смакующих личную жизнь звезды.
Поэтому тема одиночества возникла как нельзя кстати: она придает респектабельность былому непутевому парню. Кортес, появляясь на сцене то в джинсах с разодранными коленками, то в длинном пальто, то в черной шелковой рубашке, на всю катушку изображал страдание – падал в ноги певице своего ансамбля в позе рембрандтовского Блудного сына, медленно играл со шляпой и с тростью, по-женски водил «змеиными» кистями рук над головой и катался по полу. Беда только, что мэтр переигрывал, и его корчи напоминали не столько нравственные муки, сколько отрыжку от обеда в дорогом ресторане. Так можно кривиться после избытка утиной грудки в малине или устриц с шампанским.
И не стоило бы это «одиночество» внимания, если б не сам танец.
Ведь Кортес, черт его побери, и сегодня брызжет пластической харизмой. Его волшебные ноги, застрахованные на 3 миллиона евро, каждый раз изумляют. Понимаешь, почему один испанский критик назвал впечатление от этого танца «мощным, как религиозный экстаз». А Бернардо Бертолуччи написал на Кортеса оду.
