Цитата на обложке из Le Monde: «Чтобы познать русскую душу, мир обращается к Геласимову». Едва первая оторопь пройдет (не спятил ли мир?), прочтешь там же и похлеще: «Андрей Геласимов. Глубина Толстого. Психологизм Достоевского. Патриотизм Шолохова». Вот так. Эсхил, Софокл и ни в чем не повинный Максудов. Разумеется, ничего, кроме неловкости и сострадания к автору, позволившему налепить подобную благоглупость на свой труд, не испытываешь. А жалость к автору – не лучший мотив для чтения.
На самом деле ни в какой жалости лауреат Андрей Геласимов не нуждается.
И роман его — вполне веха на творческом пути.
На котором бесспорная литературная удача на школьно-подростковую тему «Фокс Малдер похож на свинью» сменилась романом авантюрного воспитания «Год Обмана» — вещью, явно ослабленной добавлением общеупотребительного криминального в сюжет. Возвращение в «Степных богах» к детской теме, принесшей некогда успех, было вполне оправдано. Но коварно, как всякая попытка повторения пройденного.
Геласимов избежал самоповторов, потому что описывал детство не свое, а некоего Петьки двенадцати лет в деревне Разгуляевке летом сорок пятого года в степях Забайкалья и подле лагеря японских военнопленных с Халкин-Гола.
Но тут и спряталась литературная засада.
Потому что придумать чужое детство мало кому удается. Лишенные опыта автора-подростка из семидесятых, Петька, друг его Валерка и вся разгуляевская военная безотцовщина во главе с тираном и садистом Ленькой Козырем получилась вполне ожидаемо вторичной, литературной, киношной.
Петька разговаривает с собой и взрослыми голосом Левитана, то и дело наводит воображаемые стволы и ставит огневые задачи, страдает не поспеть на близкую войну с японцами и не увидеть настоящий танк. Прочая подростня всем скопом ловит сбежавшего из Берлина Гитлера в кустах Забайкалья, попутно издеваясь друг над другом и Петькой и часто повторяя слово «жопа». Все вместе взятое с перекочевавшим из «Года обмана» авторским бессознательным убеждением – все люди где-то глубоко чисты, как дети небесные, сильно отдает последней кино-военно-патриотической продукцией с претензией на некое знание русской души.
К тому же все это приправлено шпаликовским романтизмом, совершенно ошеломляющим во взрослых героях из охраны лагеря японских военнопленных.
Старлей Одинцов, например, узнав от японского зэка Хиротаро, что на его шахте пленные мрут как мухи от вредного излучения, вдруг начинает печалиться и вздыхать, как будто и в самом деле подумывает закрыть шахту, чтоб спасти от гибели заключенных.
Жить бы «Степным богам» занятной жизнью голливудских фильмов из античной истории, а европейцам изучать по этой книжке русскую душу с такой же близостью к правде, как в голливудской истории Рима, если бы не один, неожиданно возникший в этой благостной вторичности мотив. Вокруг которого и собирается повествование, выстраивается мысль, конфликт и персонажи оживают.
Мотив этот – насилие и жестокость, столь привычные для жителей Разгуляевки, что их никто не замечает.
В Разгуляевке насилие — традиционная форма общения русских, независимо от возраста. Бабка Петьки плохо видит, потому что в свое время дед догнал ее в поле и вышиб глаз. Поэтому она бьет Петьку сильно и до потери сознания, но часто промахивается. Супруги здесь общаются исключительно с помощью полена. Причем бабы из казацкого рода мужикам в искусстве не уступают. Когда началась война, и мужиков забрали в армию, «Жизнь в Разгуляевке остановилась». Буквально: некого бить стало. И жили теперь одни старики (деды колотили бабок и наоборот) и дети – эти били друг друга без разбора. И даже отличный от всех Петька, спасший от прикладов охранников волчонка, увидев вдруг, как нестерпимо красива его одноклассница Танька Захарова, первым делом треснул ее сумкой по голове.
Не говоря уже о всей пацанской команде под верховодством Леньки Козыря, мамка которого спит со всей лагерной охраной, а папка едет с войны, чтоб узнать это и забить ее до полусмерти поленом на глазах жеребячьей ВОХРы.
Отловив после долгих и мелких измывательств (вроде замуровывания на двое суток в брошенном доте) Петьку под видом сбежавшего из Берлина Гитлера, Ленька Козырь со товарищи натурально вешают на ближайшем суку.
Спасает мальчика из петли, естественно, японский пленный Хиротаро, пишущий тайком в бараке историю своего рода в назидание детям, оставшимся в Нагасаки. История эта – тоже история насилия в семействе самураев. Насилия преимущественно над собой — со вспарыванием животов мужчинами и перерезанием горла их женами, дабы исполнить свой самурайский и женин долг и не покрыть позором имя.
Обещанное столкновение культур и цивилизаций обнажает сходство невысокой цены жизни и страдания в русской традиции – от беспутства и широты души, в японской – от неукоснительного следования не нами установленным правилам. Что, в конце концов, оказывается одинаково противно природе русского мальчика и японского старика. И они, объединившись в протесте вековому зверству своих народов, танцуют шаманский танец в степи над больным лучевой болезнью приятелем Петьки Валеркой, сливаясь и напоминая с высоты птичьего полета фигуру многорукого китайского бога, многие руки которого нужны, «чтоб легче было помогать людям».
Вот такой «роман» и клюква в тонком слое сахара для молодых россиян и любознательных европейцев.
Последние легко откроют в нем ту самую «тайну русской души», которую и так знали – души дикой, но симпатичной, как души девственных зулусов.
К роману прилагается сборник новелл «Разгуляевка» о жизни тех же самых героев, написанных как бы совсем другим автором. Проза эта сильная, со словом точным и скупым и словно инкарнированным из раннего Шолохова и позднего Шукшина. Но она лишь набросок к версии романа из истории забайкальского села и его обитателей времен двух войн – Гражданской и Отечественной. От замысла этого Андрей Геласимов отказался, увлекшись неизвестным ему детством сомнительного Петьки и еще более придуманного Хиротаро.
И, кажется, совершенно напрасно.
Андрей Геласимов. Степные боги. М.: Эксмо, 2008.
