Писать в сентябре сочинение на тему «Как я провел лето» – традиция неизбывная, но в данном случае совершенно понятно, что речь вовсе не о только что минувших месяцах. То лето, что возникает на выставке «Ковчега», закончилось давным-давно, и другого такого уже не будет, наверное. Мысль эта закрадывается в голову из-за того, что типы изображения, представленные в экспозиции, хоть и различаются между собой довольно существенно, но все вместе могут быть отнесены к «неактуальным».
Грубо говоря, сегодня так не пишут и не рисуют – вернее, результаты подобного отношения к искусству до публики практически не доходят.
И еще одно: элегический строй уж очень напоминает о некоем «последнем лете детства», которое, как известно, не повторяется. Не зря заголовок выставки позаимствован у графической серии Гарифа Басырова, посвященной тинэйджерам, как теперь говорят, а в прежней терминологии – подросткам. Ничего особенно с ними не происходит: стоят, смотрят вдаль на поля и облака, то ли переживают что-нибудь из личной жизни, то ли просто задумались ни о чем. Важен не сюжет, а интонация.
Это касается и многих остальных работ – нежно-декоративных пейзажей Мая Митурича (представленного здесь не привычной графикой, а холстами), текучих акварелей 1930-х годов Меера Аксельрода, перекликающихся странным образом с платоновским «Котлованом», и лаконичных видов Николая Витинга на пароход или железную дорогу.
Художники – люди взрослые и профессиональные, намеренно культивировать в себе инфантильность не станут, однако их интерес к состояниям видимого мира неизбежно оказывается немного детским.
Оттого и происходит, пожалуй, зрительская ностальгия, что ловишь себя на невозможности вернуться к такому восприятию реальности.
Никого из авторов уже нет в живых, но меньше всего устроители были озабочены возведением мини-надгробий. Наоборот, в этом «элизиуме» все тени переговариваются, надо только услышать. Иные тексты будут прямыми и доходчивыми, как лубочного толка надписи на листах Александра Максимова из альбома «Тамбовская дача» – «В саду после дождя пахнет сыростью и туалетом...». Другие сообщения невербальны, но все-таки вполне явственны – взять хоть карандашные рисунки Ольги Эйгес с видами Москвы конца 50-х, где дощатые развалюхи соседствуют со сталинскими высотками и вообще – «хорошеет, преображается наша столица». Того же времени ленинградские пейзажи Александра Ведерникова изображают «город, которого нет» – не столько физически нет, сколько эмоционально. Тем более не встретить сегодня той романтической природы, которая живет в темперных работах Ростислава Барто. То есть сами вершины гор и чайки над морскими волнами никуда не делись, но преподнести их в былой эстетике уже некому.
Казалось бы, к чему эта грусть – все ведь в мире меняется, одно уходит, другое приходит.
Закон природы. В принципе, никто здесь элегию и не педалирует, но она сама прорезывается. Слишком недавно было все так, как нарисовано. Не надо, к примеру, терзать свою память, чтобы выудить из нее какие-то созвучия с той деревней, которая проступает в гуашах Татьяны Коцубей. Видел ты такую деревню, ровно эту самую, с ветхим овином и солнцем на закате. И пляжников, что на рисунках Карла Фридмана, видел много раз и вблизи. Сегодняшние почти те же, а все равно другие.
А вот странных людей в странных пейзажах, произведенных знаменитым Семеновым-Амурским, не встречал никто и никогда, тут сходство с реальностью возникает не в силу узнаваемости мотивов, а по иной схеме – метафизической, что ли. И эту схему уже не воспроизвести, хотя она все еще работает...
Но не время грустить и расслабляться. Надо и кризис допреодолеть, и грядущую московскую биеннале не пропустить, и вообще – текущая жизнь оставляет немного шансов выпасть из нее надолго. Однако час-другой найти можно, если осознавать, зачем.
