«...За этим столом, по признанию самого писателя, ему особенно хорошо работалось. Подлинные предметы той эпохи воссоздают обстановку, в которой рождались на свет бессмертные произведения NN. Вот чернильница, подаренная литератору его супругой к именинам, а вот канделябр «Похищение сабинянок», который NN собственноручно приобрел у старьевщика в Риме и которым чрезвычайно дорожил... А теперь проследуем в гостиную». Шаркая безразмерными бахилами по паркету, экскурсанты бредут по анфиладе, чтобы узреть обеденный стол, за которым писательская семья собиралась по праздникам, и полюбоваться портретами пращуров знаменитого властителя дум...
Жанр, знакомый каждому с детства, может показаться архаическим, но, согласитесь, в нем есть своя прелесть.
Все-таки личные вещи кумиров обладают определенной магией, даже если вы не питаете особой склонности к посмертным культам. Так что юбилейный проект, реализованный Литературным музеем в стенах своего здания на Петровке, не столь уж бесцелен, как может почудиться снобам. Да, чистая правда: набор мемориальных предметов довольно случаен, а соседство разных эпох (исторический диапазон выставки легко обозначить фразой «от Державина до Пастернака») неизбежно приводит к эклектике и конспективности. Но вообще-то зритель, более или менее начитанный и посетивший в своей жизни хотя бы десяток домов-музеев, с эклектикой совладает и пробелы заполнит в умозрении. Зато предложенная шарада из рукописей, прижизненных изданий, дорожных шкатулок, бюваров, курительных трубок, гусиных перьев и авторучек способна разбудить воображение и зацепить эмоцию.
Иногда непредсказуемо.
Скажем, курьерская подорожная, выданная некогда Радищеву и подписанная лично государем Павлом Петровичем, – вроде бы не бог весть какой эпохальный документ, но берет за душу. Так и чудится негодование самодержца: дескать, содействуешь этим писакам, потрафляешь их прихотям, даже из Сибири вызволяешь – исключительно гуманности ради, а от них вместо благодарности одни только пасквили... Или взять совсем уж ничтожную подробность – счета на имя Есенина из кафе «Стойло Пегаса». Ну какая, казалось бы, разница, сколько та банда имажинистов выпила за вечер портвейна, пива и шампанского «Абрау-Дюрсо» (все на средства Сергея Александровича, знамо дело). Но как-то будоражат подобные детали, заставляют домысливать, дорисовывать неведомые стародавние сюжеты, пусть даже без особого успеха.
В принципе, людям свойственны попытки понять чужую жизнь через бытовые мелочи.
Для этого не обязательно быть Шерлоком Холмсом, достаточно иметь поэтическую и вместе с тем пытливую натуру. Стоило Пушкину найти между страницами книги засохший цветок – и пожалуйста: «И жив ли тот, и та жива ли? И нынче где их уголок? Или уже они увяли, как сей неведомый цветок?». В случае со знаменитыми писателями, конечно, нет надобности гадать, где был их уголок и кто отчего увял, – в биографиях все изложено. Но всегда есть толика недопонимания между авторами и читателями, даже самыми преданными.
Паззлы не собираются в законченную картинку, концы с концами не сходятся, не получают психологически достоверного объяснения те или иные поступки.
Наверняка у многих имеются такие тупики и тупички в отношениях с литературой и с отдельными литераторами. Будто бы все уловил, прочувствовал, отрефлексировал, сделал надлежащие выводы, – а сгрузить эту ситуацию в архивный отдел мозга не получается. Что-то заедает. И до чего же приятно, когда через годы, по странной случайности, прежний затык вдруг находит разрешение. Своим открытием необязательно делиться с человечеством, вполне хватает внутреннего удовлетворения.
Эффектно прозвучало бы заявление, что выставка в ГЛМ как раз и ставит перед собой такую задачу – заново замкнуть авторов на читателей, чтобы последние разобрались в своих застарелых пунктиках и сомнениях.
Но нет, конечно. Подобных чудес никто и никогда не спроектирует.
«Немое красноречие» – экспозиция вполне себе ученая, с подробными экспликациями и с музейным подходом к обнародованию фондов. Катарсис не предусмотрен, однако его можно добыть вручную, если сильно захотеть. Эта возможность появляется оттого, что лавинообразный вынос на публику значимых артефактов чреват неожиданностями восприятия. Для музейного хранителя, предположим, портфель Гавриила Романовича Державина означает одно, а для заинтересованного посетителя – вдруг совсем иное. К категории потенциальных озарений относятся также: кальян Вяземского, ермолка Гоголя, трость Тургенева, дачная кепка Чехова, фрак Брюсова, коралловые бусы Цветаевой.
Хотя вы можете пройти мимо всего этого совершенно равнодушно – и почему-то вас остановит маленькая фигурка Пиноккио, принадлежавшая Алексею Николаевичу Толстому.
У «красного графа» вообще-то очень внушительный набор персональных меморий, сплошь дорогостоящий антиквариат (вспоминается известный анекдот: «Барина дома нет, они заседают в Моссовете»). Но именно дурацкий сувенирный Пиноккио заставит на минуту задуматься о деревянном сверхчеловеке Буратино – и внезапно вы найдете ответ на вопрос, который занимал вас с дошкольного возраста: о чем сказка?..
Давайте по-честному: у музея есть собственные причины, по которым он делает юбилейную выставку. Эти причины отнюдь не всегда напрямую связаны с интересами потребителя. Однако потребитель имеет право пользоваться ситуацией в своих целях, иногда даже субъективных и бессознательных. Буржуазный котелок Достоевского примирит с противоречиями романа «Подросток», дорожный утюг Маяковского заставит иначе взглянуть на пафос «Стихов о советском паспорте», курительная трубка Леонида Андреева, сделанная в виде головы Наполеона, позволит по-новому прочитать «Рассказ о семи повешенных».
Да мало ли что еще. Сюда стоит заглянуть не фетишизма ради, а любопытства для. Если, конечно, любопытство не иссякло по ходу борьбы за выживание. Пускай одно – маленькое, но свое, – литературное открытие вам обеспечено. Только никому о нем не рассказывайте.
