Цивилизация
Художник Ладо Гудиашвили принадлежит к тем культовым фигурам, чья слава существует несколько отдельно от их реального творчества. Про них все что-нибудь слышали, но лишь немногие могут похвастаться, что хорошо знакомы с произведениями этих авторов. В случае с Гудиашвили дополнительная трудность заключается в том, что большинство его работ хранятся в Грузии, а созданное им в Париже и вовсе гуляет по всему свету. Между тем именно «парижский период» считается самым значительным и плодотворным в долгой биографии художника, хотя речь всего-то о шести годах жизни – с 1920 по 1925. Экспозиция в Третьяковке сосредоточена на этом отрезке, прихватывая, впрочем, и более поздние времена.
Базовым материалом для выставки послужили работы из коллекции Тамаза и Иветы Манашеровых, кое-что добавлено из фондов ГТГ.
Уроженец Тифлиса Ладо (Владимир) Гудиашвили отправился в Европу совсем еще молодым человеком, хотя за плечами у него уже имелся опыт богемной жизни в родном городе и некоторый послужной список творчества. В Тифлисе он водился с неосимволистами из группы «Голубые роги» (имена двух ее участников тоже многим знакомы: это поэты Тициан Табидзе и Паоло Яшвили), оформлял артистические кафе «Химериони», «Ладья аргонавтов», «Братское утешение». А еще изучал старинные фрески в грузинских храмах, что весьма повлияло на его собственную манеру. Но все-таки не будет преувеличением сказать, что парижскую карьеру Гудиашвили начинал практически с нуля – и за считанные месяцы достиг немалых успехов.
Разумеется, удачному старту способствовало вхождение в круг художников «парижской школы» – Пабло Пикассо, Андре Дерена, Амедео Модильяни, Фужиты, Фернана Леже. Знаменитые посиделки в кафе «Ротонда» не обходились без Гудиашвили, и это значило, что он оказался в центре тогдашних арт-процессов. Однако пришелец из Грузии сделал ставку не на некий усредненный и интернациональный стиль — он предпочел соединить установки модернизма с восточными интонациями. Тут-то ему и пригодились познания в области древних грузинских фресок, а заодно и воспоминания о родном городе. Гудиашвили начал вводить в свои холсты и рисунки экзотические для Парижа персонажи. Кинто и карачохели (характерные тифлисские типажи) кутили с томными красавицами, вызывая у зрителей смутные, но сильные ощущения – сродни поэзии на чужом языке. Причудливость сюжетов усугублялась «фирменной» пластикой: удлиненные, изогнутые фигуры существовали в пространстве с нарушенной перспективой.
Романтические видения этого рода преобладают и на нынешней выставке. Здесь почти полсотни рисунков и полтора десятка холстов – не так уж и мало, если учесть, что на родину Гудиашвили вернулся с очень небольшим багажом. Кстати, обстоятельства этого возвращения в Грузию могут кому-то показаться странными. Художник был на подъеме, парижские галеристы уговаривали его остаться, предрекая скорую и неминуемую славу европейского масштаба. Но его заела ностальгия, он сам об этом говорил и писал неоднократно:
«Париж мне обещал всё... А здесь меня радует даже всякая малость, потому что я дома».
В Тбилиси он прожил до 1980 года, стал классиком грузинского искусства, оформлял книги и театральные спектакли, участвовал во многих выставках, но того творческого взлета, который случился у него в Париже, повторить уже не сумел.
Наверное, дело было не в пропавшем вдохновении. Просто во Франции 1920-х годов витал дух новаторства и конкуренции, ему надо было соответствовать. Вряд ли Гудиашвили осознавал, что его тогдашние работы принадлежали остромодному стилю ар-деко (собственно, и термина такого не существовало), он лишь улавливал флюиды и находил для них подходящую визуальную форму. А в советском Тбилиси атмосфера была совершенно иной. Даже если оставить за скобками нарастающее цензурное давление, все равно парижскому «возвращенцу» приходилось генерировать творческие импульсы только изнутри: в воздухе ничего креативного не витало... Впрочем это другая история: «грузинский период» на выставке обозначен едва-едва, всего несколькими работами.
Что же касается Парижа, то те опусы на сегодняшний вкус могут показаться слишком манерными.
Все-таки время свою работу сделало: былые свежесть и оригинальность по прошествии лет не всегда воспринимаются в прежнем качестве. Пожалуй, для адекватного понимания работ Ладо Гудиашвили требуется постоянно держать себя в контексте, то есть помнить, как, когда и при каких обстоятельствах эти опусы возникали. Но если совершить такое усилие, романтическая сказка начнет оживать.
