Цивилизация
В том, что два сюжета сопряглись во времени и пространстве (обе выставки разместились в залах Третьяковки на Крымском Валу), можно усмотреть определенную логику. Действительно, Родченко и Татлин были не просто коллегами, а во многом единомышленниками, проповедовавшими сходные взгляды на будущее искусства. Однако на деле
совпадение двух вернисажей оказалось почти случайным.
125-летие Владимира Татлина отмечалось в конце прошлого года, юбилейная выставка в ГТГ планировалась на минувший февраль – но что-то тогда не срослось, и открытие переехало на осень. Ситуация же с «Рабочим клубом» Александра Родченко развивалась своим порядком. Строго говоря, это вообще не выставка, а часть постоянной музейной экспозиции ХХ века. Во всяком случае, о каком-либо сроке завершения этого показа речь даже не заходит.
К тому же стоит осознавать, что подлинная родченковская инсталляция (само собой, в 1925 году такой термин не использовался) до наших дней не дожила.
После выдающейся Международной выставки современных декоративных и промышленных искусств в Париже (той самой, где впервые получил оформление и признание стиль ар-деко) все компоненты родченковского интерьера были подарены товарищам из компартии Франции, этот дар немедленно затерявшим. Так что перед нами чистой воды реконструкция, хотя и весьма близкая к оригиналу. Обстоятельный, детализированный повтор проекта на основании эскизов, чертежей и фотографий создали три года назад немцы – специально для выставки «От плоскости к пространству» в Баден-Бадене. По ее окончании новодельный «Рабочий клуб» достался Третьяковке – и уж наши музейщики, в отличие от французских коммунистов, этим подарком распорядились ответственно и благоразумно.
Примечателен интерьер в первую очередь тем, что явился некогда пространственным манифестом нового художественного направления – конструктивизма.
Сам Родченко писал: «После моей работы в Париже следы и результаты останутся на будущее», – и оказался стопроцентно прав, хотя едва ли мог предположить, что плоды его революционных идей пожнут вовсе не «передовые рабоче-крестьянские массы», а «представители загнивающей буржуазии».
Конструктивистский тренд пережил своего рода ренессанс на Западе в 1970–80-е годы, да и по сей день многие прославленные дизайнеры работают не без оглядки на Александра Родченко со товарищи. В отечестве, как водится, о собственных пророках вспомнили с большим запозданием — теперь вот понемногу наверстываем. В том числе и с помощью музеефикации. Бело-серо-красный интерьер с цветовым зонированием, оригинальным библиотечным стеллажом, трансформируемой мебелью, чудесным шахматным столиком и раскладной трибуной в деле коммунистического воспитания пролетариата так и не пригодился, зато останется зримым напоминанием о том, как мечталось и верилось в лучшее нашим авангардистам.
Справедливости ради надо отметить, что на соседней выставке Татлина больше десятка экспонатов тоже являются новоделами. А куда денешься, если от экспериментального творчества Владимира Евграфовича (в данном случае речь идет о контррельефах и прочих трехмерных объектах, включая образцы «нормаль-одежды» и дизайнерской утвари) почти ничего не осталось?
От сталинских властей не потребовалось даже специальных указаний «об изъятии и уничтожении» – многое как-то само рассеялось, выветрилось, погибло.
Татлин не подвергался прямым репрессиям, даже оставался до самой смерти членом Союза художников СССР и обладателем маленькой казенной мастерской на Масловке, но о своем авангардном прошлом напоминать уже не осмеливался. За него стали «вспоминать» следующие поколения – сначала робко, по-оттепельному, потом все громче и увереннее. К сегодняшнему дню Татлин вырос в фигуру поистине глобального масштаба – правда, подлинных его произведений больше не стало.
Самая объемная и полноценная татлинская ретроспектива проходила здесь же, в Третьяковке, в 1994 году. Тогда удалось собрать воедино почти все, что сохранилось.
Нынешний проект поскромнее: здесь представлены лишь московские собрания (ГТГ, РГАЛИ, Бахрушинский музей, частные коллекции). Живопись и графика – в основном из раннего периода, когда автор еще не выдвинул своего лозунга: «Ставим глаз под контроль осязания». Кстати, на основании этих якобы угловатых (на самом деле очень точных по цвету и форме) натюрмортов и обнаженок можно прийти к выводу, что Татлин был одареннейшим художником-фигуративистом.
О том же говорят многочисленные театральные эскизы. Между прочим, потрясающие листы с костюмами и декорациями к опере Вагнера «Летучий голландец» или к «Жизни за царя» Михаила Глинки были всего лишь грезами о настоящем театре: с великими режиссерами тех лет Татлин общего языка не нашел и реализовывал сценографические амбиции исключительно в «самопальных» постановках вроде спектакля по сверхповести «Зангези» Велимира Хлебникова. Однако, по большому счету, манили его иные горизонты.
И тут мы возвращаемся к теме реконструкций.
В 1914 году художник забросил живопись и провозгласил другие приоритеты. Сначала появились упомянутые контррельефы из железа, дерева, бумаги, потом началась работа над проектом «Памятника III Интернационала», еще позднее создавался аэроаппарат под названием «Летатлин». Мебель, посуда, повседневная одежда – что угодно, кроме привычных холстов и рисунков. Именно эта, экспериментальная, часть наследия пала жертвой времени. Так что извольте видеть на выставке добросовестные воспроизведения театральных и повседневных костюмов, чайного сервиза, консольного стула и т. п. — их восстановлением занималась пензенская мастерская «Культура материалов» под руководством Дмитрия Димакова. Несколько воссозданных контррельефов демонстрируются в залах по соседству, а новодельный макет знаменитой башни III Интернационала красуется при входе в музей. Собственно, тут и сказочке конец. С одной лишь оговоркой: история про Татлина – это не сказочка, а очень мощный культурный миф, отголоски которого все еще звучат.
