Цивилизация
Можно ли отнести Константина Коровина к разряду «народных кумиров»? В отличие от Исаака Левитана, сокурсника Коровина по московскому Училищу живописи, ваяния и зодчества, чье творчество любимо и признано широким зрителем (в этом можно было убедиться на его недавней юбилейной выставке в той же Третьяковке), отношение публики к наследию Константина Алексеевича представляется куда более спокойным. Свою роль в этом, безусловно, сыграло отсутствие промоушна в советские времена: власть относилась к произведениям эмигранта Коровина настороженно. Но дело не только в долгом замалчивании. Уж слишком нетипична для России эстетическая направленность этого автора:
в его пейзажах нет философской скорби, в жанровых сценах – социальной критики, в натюрмортах — предметного посконства.
Почти во всех работах Коровина торжествуют артистизм и декоративность – категории, конечно, привлекательные, но нашему национальному менталитету не очень близкие.
Зато в части популярности у населения этому художнику сильно помог статус «первого русского импрессиониста», добавив Коровину флер загадочности. Ретроспективная выставка, надо заметить, позволяет убедиться, что слухи о его приверженности к эстетике импрессионистов французских несколько преувеличены. И все же отрицать влияние бессмысленно: дамские портреты в контражуре или виды сверху на парижский бульвар Капуцинок выдают такое влияние сразу. Но признавать эти работы лучшими у Коровина было бы несправедливо. Так какие же тогда лучшие? Ответ не слишком очевиден.
Пожалуй, шедевральными у Константина Коровина следует считать не отдельные опусы, а интонационные циклы – скажем, серию живописных «ноктюрнов», то бишь ночных женских портретов, или набор крымских пейзажей, брызжущих цветом, светом и жизнелюбием.
Премьерный показ юбилейной выставки проходил недавно в Петербурге, в Русском музее. Этим обстоятельством объясняется, в частности, запаздывание столичной экспозиции относительно календарного 150-летия художника, которое отмечалось в минувшем декабре. Впрочем, для больших межмузейных проектов (в данном случае задействованы 22 институции – не только из России, но также из Белоруссии и Казахстана) непопадание в даты – дело обычное, не стоящее специального обсуждения. Между питерской и московской версиями имеются различия. Например, в Русском музее в качестве образчиков монументально-декоративных произведений показывали огромные панно, исполненные Коровиным для Всемирной выставки 1900 года в Париже. С перевозкой этих эпохальных вещей из Петербурга в Москву устроители заморачиваться не стали, зато Третьяковка предлагает более или менее адекватную замену – четыре из десяти больших панно для павильона «Крайний Север», написанные для Нижегородской ярмарки 1896 года. После ярмарки эти полотна украшали одно время интерьеры Ярославского вокзала в Москве, но уже больше полувека они пребывают в запасниках ГТГ. Юбилейный проект послужил хорошим поводом для их реставрации. С уверенностью можно утверждать, что ни «Охоты на моржей», ни «Белых медведей», ни «Ловли рыбы на Мурманском море» никто из нынешних зрителей в подлиннике не видел.
Не меньшим раритетом представляется коллекция театральных декораций и костюмов, позаимствованная для выставки в Бахрушинском музее. Как известно, Коровин в свои лучшие годы был весьма востребованным театральным художником: за два десятилетия он оформил больше восьмидесяти опер, балетов и драматических спектаклей, но сохранились от той поры в основном эскизы.
Пожар, случившийся в 1915 году на складе Императорских театров, уничтожил буквально все, что было сделано Коровиным в реальном сценическом масштабе.
Зато чудом сохранились декорации к постановке оперы «Золотой петушок» 1934 года во французском городе Виши, где театр Casino воспользовался наработками уже престарелого Коровина. Эти артефакты никак не должны были дожить до наших дней, однако дожили. В 1970-е годы их передал Бахрушинскому музею русский эмигрант Александр Ляпин, внук Поленова. На нынешней выставке фигурируют два циклопических задника и изрядный набор костюмов – фантазийных рубах, кокошников, туфель и т. п. Несмотря на позднюю датировку, эти материалы служат вещественным напоминанием о периоде большой театральной славы Коровина: похожим образом он оформлял «Золотого петушка» в Мариинском и Большом еще до революции.
И все же монументальный размах не должен отвлекать публику от камерных вещей. Хоть Константин Коровин и был на все руки мастером, но лучше всего ему удавались произведения отнюдь не гигантского формата. Оптимист и бонвиван, он любил чувственный контакт с холстом на мольберте и вкладывал в широкие цветастые мазки весь свой темперамент. Однако никогда не доходил до исступления. Может быть, главное значение Коровина для русского искусства как раз в этом и состоит: моцартовский тип вдохновения крайне редок в наших широтах.
