Цивилизация
Спектакль начался задолго до входа зрителей в зал ДВС, с длинной дороги к находящемуся на отшибе прибежищу пожилых артистов — сначала на метро до станции «Шоссе Энтузиастов», затем в тесной переполненной маршрутке.
Следующим шагом было впечатление от самого здания и его территории: Дом ветеранов сцены похож одновременно и на полузаброшенный советский санаторий, и на окраинную больницу, и на ДК в миниатюре. Вокруг серой постройки 70-х годов с занавешенными окнами во всю стену запущенный парк с покосившимися скамейками и облупленным бюстом Ленина.
Когда ожидавшие начала зрители забредали слишком далеко, их сразу окликала охрана — как на режимном объекте.
Туда попадаешь, как в параллельный мир, и именно из этого ощущения во многом родился спектакль Волкострелова.
Первые 10 минут спектакля — нескончаемая череда фотографий Дома ветеранов сцены во всех ракурсах и деталях. Тот самый Ленин и его собрат Горький, такой же грозный и жалкий одновременно. Коридоры, время в которых остановилось.
Пугающие официозным хамством объявления для постояльцев вроде «Окурки — в карманы, плевать — дома!». Кажущиеся теперь безнадежным атавизмом дисковые телефоны. Все эти кадры появляются под тягуче мерную, гнетущую музыку.
Застывший постсоветский морок затягивает в воронку, откуда нет выхода.
А дальше начинается самое главное. Фотографии дома сменяются видео с его обитателями. Только от этого не по себе: вот они на экране, а вот сидят сами в зале, между приехавшими на фестиваль студентами. В записи их лиц не различить, видно лишь — что-то говорят, да голосов не разобрать за музыкой.
Тогда Волкострелов выходит на сцену, надевает массивные старые наушники и повторяет за ними слова. Сплошным текстом, одним монологом, все время сбиваясь — пытаясь расслышать их речь и не умея ее понять.
И тут проясняется смысл его спектакля. Ветераны, с которыми он встречался, готовя этот показ и надеясь на их в нем участие, рассуждают о старом и новом театре, о своем поколении и молодом.
Делают это с такой горечью, которую никто бы не смог сыграть. Они говорят о гибели старой культуры и той школы, которая ушла безвозвратно. О мире, в котором нет для них места. Где за красивой театральной формой не видно актеров, утративших дикцию и неспособных произносить реплики так, чтобы зритель услышал (а сам Волкострелов не отходит от микрофона, голоса не хватает говорить громко).
Они не ненавидят новое поколение. Они его жалеют и не понимают. Не понимают органически, как одна стихия другую.
Они и готовы бы устремиться к современному искусству, но просто не видят в нем смысла. И вдруг осознаешь: его же в самом деле нет. И все их слова — правда. И мастерство, которое видно даже в построении их фраз, уже в прошлом. А сами они живут здесь и сидят рядом, их можно потрогать — но кажутся пришельцами из другой эпохи.
Они никому не нужны, а люди XXI века не нужны им. Волкострелов говорит о непробиваемой и вечной стене между разными поколениями. О том, что нам никогда не понять друг друга и не прийти к единству.
А искусство в такой ситуации попросту никому не нужно.
И фотографии, и встречи с ветеранами перемежаются онлайн-трансляциями из «Комнаты досуга»: актриса «Студии театрального искусства» Сергея Женовача Мария Шашлова одиноко бродит из стороны в сторону, изучая стенды на стенах как сторонний свидетель чужого прошлого. А потом выходит на сцену и сменяет Волкострелова, зачитывая текст великого английского режиссера Питера Брука о Гордоне Крэге, театральном реформаторе начала прошлого века. Режиссере, не поставившем почти ни одного спектакля, мечтавшем об идеальном театре и актере-марионетке. Здесь новый пласт работы Волкострелова:
любая театральная утопия оказывается иллюзией. Совершенный театр невозможен в принципе. Как говорят в спектакле ветераны сцены, систему Станиславского убило еще непонимание ее ранним МХТ. Из века в век режиссеры стремятся к тому, чего никогда не существовало.
Задачей Волкострелова в этом проекте было поставить спектакль с жителями ДВС, а он показал постановку о том, как не смог этого сделать и вдруг понял, что театр сейчас немыслим и бесполезен как институт. Что
спектакли вообще не нужны, а режиссер — профессия вымершая, как, впрочем, и актер.
В финале на видео пожилая пианистка виртуозно играет Шопена в таком ритме, как будто ей 20 лет. А Шашлова сидит на сцене перед закрытым пианино и даже не пытается приподнять крышку, не в силах вытянуть из него музыку, которая затихнет навсегда.
Волкострелову удалось непостижимым образом уместить в 40 минут масштабное высказывание о крахе культуры и конце цивилизации. Для «Живых пространств» он выбрал место умирающее и доказал вдруг, что его обитатели гораздо живее всех нас. Как после этого быть тем, кто снаружи?
