Цивилизация
Восьмидесятилетние супруги Жорж (Жан-Луи Трентиньян) и Анна (Эммануэль Рива) не доживают своей век, а проживают его в покое и с достоинством. Оба музыканты, укорененные в классических гармониях, чуткие друг к другу. Да, случаются проявления раздражительности, но после стольких прожитых вместе лет умение их сдерживать и заглаживать, улавливать собственные ошибки дорогого стоит. В повседневные ритуалы стариков органически вплетаются посещение концерта зятя, совместное прослушивание новой записи ученика. Но стоит Анне на минуту выключиться из годами устоявшегося порядка, замерев в беспамятстве над чашкой, как патина покоя осыпается. Врачи диагностируют инсульт, и начинается борьба за сохранение того самого достоинства.
Анна мучительно переживает постепенную утрату самостоятельности и очевидно страшится грядущей бессознательности.
Она ненавидит больницы и берет с мужа обещание не отдавать ее врачам при любом развитии ситуации.
Жорж готов выполнять это обещание до самого конца, хоть и сам уже ходит не без труда. Периодически появляется дочь (Изабель Юппер), чтобы выступить с позиций рацио, осуждающего обреченную ношу.
Австриец Михаэль Ханеке долгие годы снимал фильмы про механику и метафизику жестокости в жизни и в кино. Про рождение насилия из духа буржуазного благополучия. Про то, как отчужденный подросток из свидетеля и зрителя превращается в действующее лицо и постановщика смерти («Видео Бенни»). Про то, как на пороге дома образцово-высокой культуры быта появляются двое, чтобы установить новые правила («Забавные игры», снятые им дома и затем переснятые кадр в кадр для Голливуда). Про то, как поклонница Шуберта погружается в ад самоистязания и подавления («Пианистка»). Про то, как в германской деревне в тени борьбы за чистоту и невинность вызревает страшное будущее Европы («Белая лента»).
И вдруг любовь, да еще вынесенная в название.
Это не ловушка, Ханеке не даст ни одного формального повода усомниться в том, что Жорж любит Анну и наоборот. Не дадут и артисты, проживающие на экране не роли даже, а выпавшее им испытание без малейшего намека на сентиментальность. Разумеется, это не юбилейная открытка с благостной картинкой, которая должна вызывать умиление, но и на исповедь автора не похоже.
Провожая неожиданно идеальных героев старого мира, который он бичевал не хуже нового, режиссер никак не выдает собственных чувств, если о них вообще имеет смысл говорить. Бесстрастность, с которой Ханеке аранжирует формально безупречную картину Бетховеном и все тем же Шубертом, способна вызывать оторопь.
Но если он и уподобляется патологоанатому, то это безупречный патологоанатом, внимательный и точный в деталях.
От сна, в котором умирает сам старый дом, до наполненного физически ощутимым чувством неловкости визита благодарного ученика к выдающемуся педагогу. Близость конца резко сужает мир до двоих. В этой гробовой уже любви нет места третьим, даже если речь идет о собственном ребенке.
Да и на двоих одну смерть не разделить. Что она может больше страшить того, кто остается, чем того, кто уходит, не новость. Как и то, что удерживающая уходящего в агонии любовь эгоистична. Когда угасает один из двоих, каждый из них парадоксальным образом оказывается один на один с этим фактом. Но можно ли извлечь из увиденного какой-то урок? Если кто-то сумеет, возможно, ему повезло. Поскольку смерть — дело одинокое, то и возможный резонанс зависит от личных с ней отношений.
