Цивилизация
По-настоящему удачен не тот фестиваль, на котором сложилась гармоничная программа и вменяемое жюри, а тот, где есть хотя бы один фильм, дающий ощущение прикосновения к высшей точке, доступной искусству кинематографа, в сравнении с которым все остальные моментально отступят на второй план. И неважно, дадут ли ему главный приз или не дадут ничего вообще. Потому что посмотришь его и сразу осознаешь, что теперь остальной фестиваль можно закрывать за ненадобностью. В Берлине-2013 таким стал третий, завершающий фильм из цикла выдающегося австрийца Ульриха Зайдля «Рай», с подзаголовком «Надежда».
60-летний Зайдль не только «режиссер, сценарист, продюсер, вуайерист, мизантроп, социальный порнограф, провокатор, циник, отщепенец, пессимист, гуманист», как сообщает его официальный сайт. Он еще и перфекционист, по многу лет оттачивающий каждый свой проект, осуществленный в неповторимом, моментально узнаваемом стиле по уникальному методу, уничтожающему разделение кинематографа на игровой и документальный.
«Рай» изначально был задуман как цельное полотно – переплетенные истории трех женщин, ищущих в современном мире счастья (разумеется, без большого успеха).
Однако размеры этого полотна получились в итоге настолько внушительными, что Зайдль решил разделить его на три самостоятельных фильма, с подзаголовками «Любовь», «Вера» и «Надежда», представив в течение года на трех крупнейших фестивалях мира.
«Любовь», трагифарс о похождениях немолодой корпулентной австрийской дамы в Кении, где процветает секс-туризм, была принята в Канне без восторга и осталась без наград. «Вера», одиссея католической миссионерки (родной сестры героини «Любви») в Вене, вызвала в Венеции изрядный скандал и получила специальный приз жюри. «Надежда», картина о дочери одной из героинь и племяннице другой, наконец-то поставила точку в этом колоссальном проекте, окончательно дав понять:
«Рай», возможно, важнейшее событие современного европейского кино.
13-летняя Мелани (так зовут и актрису-дебютантку Мелани Ленц, успевшую за время работы над фильмом повзрослеть на три года) едет на каникулы за город, в лагерь для тинейджеров с избыточным весом. Ее ждут изнурительные тренировки, здоровое питание, познавательные лекции и воспитательные фильмы, а еще первая в ее жизни настоящая любовь.
Застенчивая толстая девочка без ума влюбляется в худощавого седого джентльмена – доктора из их лагеря. Более того, все косвенные признаки указывают на то, что тот отвечает ей взаимностью.
«Надежда», в соответствии с заголовком, самый светлый и легкий из трех фильмов «Рая». Здесь нет сексуальной трансгрессии, хоть Зайдль и остается верен своему упрямому желанию переосмыслить нынешние представления о женской и мужской красоте (живи режиссер на несколько столетий раньше, по этой части они бы нашли общий язык с Рубенсом).
Целомудренное и деликатное кино заходит не дальше, чем подружки, играющие с пацанами из соседней палаты в «бутылочку» или судачащие после отбоя о прелестях слабо им знакомого секса.
Все важнейшее остается в подтексте, и впервые меланхолия отражается в пейзаже: туманный пустынный лес, где двум главным героям удается ненадолго уединиться, будто материализует их невысказанные желания, безвыходное томление и подспудную уверенность в его неосуществимости.
Одновременно с этим «Надежда» — парадоксальным образом самый безнадежный и горький из фильмов трилогии: если мать Мелани в Кении ненадолго обольстилась перспективами сексуальной гармонии с чернокожими бич-боями, если ее тетя так и не достигла счастья в единении с предавшим ее Иисусом, то им пришлось вернуться на исходные позиции, по крайней мере убедившись в невозможности рая.
Девочка же истово верит в то, что путь в Эдем открыт, если любить по-настоящему сильно.
Ее разочарование становится первой катастрофической травмой, подлинным, хоть и не физиологическим, лишением невинности.
На контрасте с нежной и неизъяснимо печальной историей любви работают сцены «коллективных действий» — одновременно смешные и жуткие, идеально отражающие устройство социума, зацикленного на формировании и поддержании единых стандартов. Живые картины Зайдля заслуживают отдельной выставки, которая, кстати, открылась в Берлине синхронно с мировой премьерой третьего фильма трилогии. Рассчитываясь по порядку, кувыркаясь друг за другом, вися на турниках, отжимаясь, бегая по кругу во дворе или плавая по кругу в бассейне, будто заключенные в тюрьме, покорные подростки воплощают гротескную мечту об идеальном обществе, а ночью сбегают на дискотеку в ближайшем селе или проникают на кухню, где можно полакомиться пирожными. Запретный плод сладок — на то и «Рай».
На первом этапе, когда сценарий (без диалогов: они, согласно методу Зайдля, рождаются в процессе импровизации) писался, а актрису на главную роль еще не нашли, героиню звали Лолитой. Но и без столь прямолинейных аллюзий отсылка к лучшему роману Набокова вполне очевидна. Революционность подхода Зайдля в том, что
он осмелился рассказать историю запретной любви с точки зрения не Гумберта Гумберта (напротив, именно он остается в «Надежде» столь же непостижимым объектом желания, каким для набоковского героя была капризная нимфетка), а с позиций девочки.
Тем самым режиссер – не циник, но последовательный гуманист – реабилитировал, восстановил в правах чувства и мысли ребенка, самого слабого и угнетенного звена в любой, даже наиболее прогрессивной, социальной иерархии. Оказалось, и нимфетки чувствовать умеют.
От первой экранизации «Лолиты» Стенли Кубриком Набоков был не в восторге. Вторая, снятая уже после смерти писателя Эдриеном Лайном, по мнению всех уважающих себя набоковедов, тоже вряд ли понравилась бы придирчивому Владимиру Владимировичу. Хочется взять на себя смелость утверждать, что «Надежда» наверняка пришлась бы ему по душе.
