Цивилизация
Советская перестройка, сама уже ставшая частью истории, в свое время спровоцировала всплеск интереса к прошлому. Из-под цензурных ограничений и идеологических клише выбирались на поверхность имена, факты, явления, которые не просто добавляли что-то новое к привычным представлениям, но и меняли их довольно радикально. Трансформировались в том числе и взгляды на искусство ХХ века. Прежняя официальная иерархия, продиктованная соцреалистическими установками, уступила место другой, гораздо более прогрессивной. Именно ею руководствуются сегодня многие арт-институции, которые обращаются к теме художественного наследия.
Однако любая иерархия, передовая или замшелая, непременно страдает односторонностью, «подобной флюсу». В угоду одним концепциям и вкусовым предпочтениям обязательно приносятся в жертву другие — иначе не бывает.
Кураторы галереи «Ковчег», возникшей в перестроечном 1988 году в статусе муниципального выставочного зала, осознавали это обстоятельство и не брались выстраивать альтернативную историю искусства ХХ века. Задача ставилась иначе:
работая с художественной культурой прошлого, постараться в равной мере избегать и штампов, и спекуляций.
Здешние выставки делались и делаются без претензий на истину в последней инстанции, но с интересом к оттенкам, «побочным линиям» и якобы маргиналиям. В ковчеговских проектах признанные мэтры легко могли соседствовать с малоизвестными авторами, а давние мейнстримы, каковых было несколько, свободно сочетались с явлениями подспудными, некогда совсем не публичными.
За четверть века набрался внушительный перечень выставок — около трехсот. Юбилейная «отчетная» экспозиция не могла бы рассказать обо всех даже конспективно. Пришлось формировать сокращенный список событий, выбирая наиболее важные, оригинальные, репутационно значимые. После «квалификационного тура» в поле зрения остались 120 выставок. Каждая из них удостоена упоминания в виде одного произведения, если и не главного, то чем-нибудь характерного и показательного. Скажем, выставка под названием «Сто лет с огоньком», посвященная теме курения и курильщиков (это только кажется, что такой темы в искусстве не существовало, на самом деле примеров множество) обозначена выразительным мужским портретом Ростислава Барто, написанным в 1927 году,
а проект «Память нёба», акцентировавший гастрономические аспекты, представлен изображением палок сырокопченой колбасы, нарисованных Ниной Котел в полуголодном 1990-м.
Сложносочиненные тематические сюжеты такого рода (можно вспомнить еще выставки «На солнечном пляже в июне» про отдых у воды, «Марш энтузиастов» про очередь, строй и толпу или же совсем недавнюю «Альбомы нынче стали редки…» в музее Пушкина на Пречистенке – о традициях альбомного рисования) давно стали для галереи своего рода фирменным знаком. Впрочем, количественно гораздо больше было событий не столь затейливых по сценарию, но не менее важных по смыслу. Из одних только персональных показов выстраивается длинный ряд, весьма показательный с позиций выставочной политики «Ковчега». И дело здесь не в звучности имен, хотя в разное время индивидуально бывали представлены культовые фигуры вроде Александра Шевченко, Константина Истомина, Антонины Софроновой, Даниила Дарана, Артура Фонвизина, Павла Никонова, Мая Митурича. Но даже те авторы, о которых широкой публике почти ничего не известно, добавляли что-то свое в общую картину – и в итоге образовывался эстетический спектр, свойственный именно этой институции.
Нынешний проект, который в силу своих обзорных задач мог бы получиться эклектичным, продемонстрировал вдруг, несколько даже неожиданно для устроителей, что душераздирающих разрывов и неприемлемых стыков между работами почти нет.
Оказалось, что слагаемые собираются в сумму совершенно ненасильственным образом.
Иначе говоря, в восприятии российского искусства последних ста лет очень многое зависит от выборки и подачи. Если искать в нем конфликты и противоречия (а найти их несложно, они на поверхности), то общая картина выйдет фрагментарной, сотканной из принципиально различных кусков. Если же озаботиться глубинными сходствами, пересечениями и параллелями, то обнаруживается система художественных связей, где все тоже обстоит непросто, но эта непростота не требует от зрителя отрекаться от одной части своих привязанностей ради другой. Античный философский принцип «во всем есть часть всего» может срабатывать даже в случае с драматической историей нашего изобразительного искусства. Хотя, конечно, кураторы «Ковчега» не стремятся избавиться от субъективности и даже на ней настаивают. Личные вкусы не могут быть заменены беспристрастным «аудитом», когда речь идет о галерейной стратегии. Она требует эмоции, едва ли не чувственности в отношении того материала, с которым имеет дело. Тогда и получается нечто большее, чем набор дежурных выставок о том или о сем.
