Цивилизация
Открытие нынешней ретроспективы случайно совпало со всплеском дискуссий вокруг телефильма «Оттепель» Валерия Тодоровского. Было бы соблазнительно встроить разговор выставку в этот модный контекст, однако следует признать, что творчество Попкова, одного из главных героев официального постсталинского искусства, слабо коррелирует с проблематикой и сюжетом фильма. Из всех его персонажей был только один, эпизодический, чья ментальность хотя бы отчасти соотносима с попковской, — это сценарист Костик, покончивший с собой из-за мук творчества.
Подразумевался, конечно, Геннадий Шпаликов — еще один культурный герой эпохи. У него с Попковым действительно было немало общего — и по биографическим коллизиям, и по внутреннему складу.
Но размышления на эту тему уводят далеко за рамки того, о чем говорилось в телевизионной «Оттепели» и о чем бурно полемизируют пользователи рунета.
Виктора Попкова можно назвать гражданственным экзистенциалистом.
Именно это соединение качеств выдвинуло его когда-то на авансцену художественной жизни. В отсутствие гражданственных мотивов его картины вряд ли оказались бы замечены поклонниками и недоброжелателями, а без экзистенциального надрыва его искусство не пережило бы короткого периода сиюминутной славы. Две эти компоненты сплетались в его работах чрезвычайно затейливо, едва ли даже сам автор мог бы отчленить одну от другой. На выставке, куда включено около 40 полотен разных лет, хорошо видно, сколь неразрывно сосуществовали в его сознании личное и общественное. Это заметно, но не так уж легко объяснимо из сегодняшней реальности.
Как не вполне понятны и причины, по которым Попкова сначала обласкивали официальным вниманием и двигали по карьерной лестнице, а затем исподтишка строили ему козни.
Дело заключалось, скорее всего, в том, что лауреат Госпремии и член правления Московского союза художников не должен был давать поводы сомневаться в своей абсолютной лояльности. Попков же о лояльности с годами заботился все меньше. Разумеется, он не был антисоветчиком, но страстный поиск «художественной правды жизни» постоянно выводил его за рамки официоза. Отчасти здесь можно усмотреть как раз воздействие оттепельного импульса:
на рубеже 1950-х — 1960-х многие молодые авторы ощутили вкус к переменам, отрекаться от которых не хотелось даже при наступивших «заморозках».
Достаточно проследить у Попкова так называемую производственную линию, чтобы оценить стремительность эволюции: от бодрого соцреалистического пафоса «Весны в депо» 1958 года — к драматическому напряжению «Строителей Братска» 1960-го, ставших одним из главных манифестов «сурового стиля». Показательно, что в дальнейшем тема труда на благо отчизны у него исчезла вовсе. Зато появились пронзительные бытийные автопортреты («Шинель отца», «Работа окончена») и символические герои вроде солдатских вдов, олицетворявших скорбь по всем убиенным в ХХ веке. И тут уже надо признать, что отнюдь не только оттепельная инерция двигала живописцем. Он вышел на собственный оперативный простор, где работали другие законы, мало связанные с прежним стремлением отодвинуть с пути сталинских академиков и заявить некие свежие решения. Виктор Попков сделался тем самым пастернаковским «вечности заложником у времени в плену»: и не прочь бы соответствовать идеологической платформе, но необъяснимая сила влекла в другую сторону.
Неожиданная его гибель в ноябре 1974 года (он был застрелен на улице Горького инкассатором, когда по недоразумению пытался договориться об извозе с водителем спецавтомобиля) потрясла многих, однако в воспоминаниях друзей сквозит мысль о том, что сам он давно чувствовал себя обреченным и будто бы даже искал смерти.
Периоды вдохновения перемежались глубокими запоями, он нарывался на конфликты то с милицией, то с уголовниками; однажды его вынули из петли.
Но столь же единодушны и свидетельства о больших планах, которые Попков лелеял незадолго до гибели. Противоречие тут мнимое: художник рефлексировал о своем искусстве до смертельной опустошенности, сам провоцировал в себе творческие кризисы и сам же в мучениях брался их преодолевать. Выстрел инкассатора оборвал этот цикл, не оставив других вариантов развития жизненного сценария.
Мотивы смерти, прямые или метафорические, были весьма характерны для автора, но его творчество не назовешь депрессивным. Устроители выставки посчитали, что современному зрителю по силам уловить диалектическую двойственность попковской живописи. Этот проект, собравший воедино и эталонные произведения из государственных музеев, и работы из частного арт-фонда, адресован не только российской, но и европейской публике. Вслед за московским пройдут показы в палаццо Ка Фоскари в Венеции и в культурном центре «Сомерсет-хаус» в Лондоне. Конечно, есть определенные сомнения, что заграничная аудитория сумеет считать все коды и аллюзии, заложенные в этих картинах. Вместе с тем европейцы лишены предубеждения, свойственного целому слою наших зрителей: мол, все это «архаический совок», интересный только исследователям прошлого. Нельзя исключать, что международное турне вызовет вполне позитивную реакцию.
