Автор выпил меду

В литературе можно говорить темами, сюжетами, героями. Юрий Буйда в своей новой книге «Яд и мед» делает это запахами. В его одноименной повести и включенных в книгу рассказах их диапазон варьируется от кислого коньячного душка и связанного с ним духа натопленной старорусской гостиной до трупного смрада в холодном холле.

На этом месте повесть, смысловым центром которой является жизненный уклад, надевает маску низкопробного детектива.

Но ничего не меняется. Герои изо всех сил отворачиваются от правды: настоящий убийца не найден — и не надо.

Постепенно интрига сводится к «голой мертвой женщине», лежащей на черном мраморном полу в холле. И на ней же заканчивается.

Эта связь «голого» и «мертвого» крайне важна для Буйды. Все его герои обнажены и мертвы.

{
    "_essence": "test",
    "incutNum": 2,
    "picsrc": "Фотография: \"Эксмо\"",
    "repl": "<2>:{{incut2()}}",
    "uid": "_uid_5883597_i_2"
}

Осорьины оказываются семейством, готовым принять и понять и загулявшую Каренину, и зарубившего старушку Раскольникова.

Это совершенно иной ответ на вопрос о преступлении и наказании. Правда как категория здесь просто не существует. Кто-то должен взять на себя грех и умереть с ним, говорит Буйда, «дабы не было уже ничего проклятого».

Отношения героев друг с другом, с историей, с общим прошлым играют здесь роль фона, который вполне можно не замечать. Главное — дом как образ жизни, в который персонажи врастают корнями. «Яд и мед» рассказывает о верности формам, в условиях которых содержание становится не таким уж и важным. Именно в этой форме Буйда видит русскую национальную идею: «Земля у нас есть, а дома — нету». Дом, таким образом, становится единицей мира, которая должна вытеснить из современной литературы личность.

Буйда дает понять, что и в кафкианском Замке кто-то был счастлив: рожал и воспитывал детей, пил чай, говорил о литературе.

Однако есть ощущение, что Буйду интересует не столько «мысль семейная» и русская национальная идея, сколько область чувственного, наиболее податливая его манере рисовать реальность через запахи.

Он выводит женские образы всех мастей: перед одними трепеща, как перед святыми дарами, других описывая с каким-то буйным мужским самодовольством.

Так, полудемоническая хозяйка дома Тати у Буйды — как будто наследница Иды Змойро из его же романа «Синяя кровь». Тати и есть женщина с «синей кровью», всем маскам предпочитающая ледяную гениальность. А вот домоправительницу Нинон в «Яде и меде» он описывает чуть не со смехом — она, конечно, «знает обо всем, что происходит в доме на самом деле», но при этом ее портрет исчерпывается непреходящей влюбленностью и «прекрасной грудью».

Свить дворянское гнездо в советских декорациях, правда, не получается ни у одной, ни у другой.

«Яд и мед» дополняет цикл рассказов «Осорьинские хроники» — пеструю смесь семейных преданий, стилизованных не то под русские народные сказки, не то под монастырские летописи. Это девять коротких и довольно жестоких рассказов о предках Осорьиных: былинных богатырях, князьях и серых кардиналах. Благодаря этим историям в книге появляются прекрасные блудницы с отрезанными языками и свиньи, питающиеся человеческим мясом, а повесть разрастается до размеров семейной саги.

В своем предыдущем романе «Вор, шпион и убийца», за который Буйда получил третий приз премии «Большая книга», он устами одной из героинь провозгласил, что писатель «убивает живое ради прекрасного».

«Яд и мед» — повесть во всех отношениях прекрасная, однако жизнью здесь и не пахнет. Художественный мир Буйды — плотный и душный, его границы ощутимы почти физически: кажется, что дом в поселке Жукова Гора — единственная обитаемая географическая точка на глобусе.

Но важное другое: Буйда возвращает в литературу категорию быта, не связанную с грязной посудой и стяжательством. Соль на столе, шпаги и знамена на стенах, мраморные статуи в холле — весь этот пыльный, но родной уют заменяет его героям жизнь. И он же привносит в повесть ощущение густого, безвыходного счастья.