Цивилизация
Ступив на американский берег надежды в начале XX века, Ева Цибульска (Марион Котийяр) тут же оказывается разлучена с отправленной в карантин сестрой Магдой (Анджела Сарафян), а пограничник ставит ей в паспорт отказ во въезде, ссылаясь на некие донесения о «легком поведении» в трансатлантическом пути. И даже приличное знание английского языка, отличающее Еву от массы желающих попасть в США, не спасает — ей грозит неминуемая депортация. В последний момент руку помощи протягивает невесть откуда взявшийся джентльмен с сочувственными глазами, мягкой речью, деликатными жестами и коррупционными связями (Хоакин Феникс).
Бруно (так его зовут) помогает Еве попасть в Нью-Йорк и даже выделяет ей койку на первое время, а наутро оказывается сутенером.
Не злодеем-сутенером, который отберет документы, будет бить и забирать все деньги, а заботливым сутенером, который опекает своих «голубок» и апеллирует к сестринским чувствам Евы: для вызволения Магды из карантина, сообщает он, потребуется много денег — гораздо больше, чем может заработать медсестра или швея на полулегальном положении.
Потомок выходцев из Российской империи (его дедушка и бабушка прибыли в Нью-Йорк из западноукраинского местечка Острополь), Джеймс Грей во всех своих фильмах показывал жизнь тех, кого хорошо знал с детства: переселенцев и их потомков, а других в Америке и не найти. В «Маленькой Одессе» (дебют, «Серебряный лев» Венецианского кинофестиваля в 1994 году) это были бандиты и добропорядочные обитатели Брайтон-Бич 1990-х. В «Ярдах» (2000, первый фильм Грея с Фениксом) к ним добавились разношерстые обитатели Бронкса и Квинса. В «Хозяевах ночи» (2007) герой Феникса менял фамилию отца Грусински на девичью фамилию матери Грин, чтобы порвать связь с прошлым своей семьи.
Предыдущий и лучший фильм Джеймса Грея «Любовники» (2008) был душераздирающе точной историей о человеке с эмоциональным миром подростка, трагическим опытом любви и развитым, но, что называется, нестабильным умом.
Он тоже был потомком иммигрантов во втором или третьем поколении, а историю влюбленности в женщину, которая постоянно думает о другом и нуждается в поддержке, Грей и его соавтор Рик Менелло позаимствовали из «Белых ночей» Достоевского.
Прямого первоисточника у «Иммигрантки» (так жертва российских прокатчиков, «Роковая страсть», называется на самом деле) нет, но ее герои начала XX века словно вышли из романов все того же русского классика конца XIX. Ева — это, конечно, Сонечка Мармеладова, несостоявшаяся швея, чистая душа, вынужденная продавать свое тело ради спасения немощных близких от неминуемой смерти.
Соответственно, игру Котийяр можно описать одной из характеристик, которую дает Сонечке Достоевский: «Глядела как потерянная, не сознавая, казалось, ничего».
Герой же Феникса — это и Свидригайлов, и Рогожин, и, в конце концов, Раскольников с его преступлением, наказанием и искуплением, только без просветления. Но раз Достоевский и Сонечка Мармеладова, значит, не только и не столько про социальную неприкаянность и унижения имеет смысл говорить, сколько про библейские мотивы. Остров Эллис в бухте Нью-Йорка, где иммигранты дожидаются разрешения на въезд в страну или депортации, — это чистилище или даже лимб, где томится невинная душа Магды, — оттого Еве и не увидеть ее, даже несмотря на все попытки.
Сама же Ева, сбежавшая от раздирающей Европу войны, вместо желанного рая обнаруживает ад, в который нужно сойти, чтобы спасти сестру.
И она идет на это с ненавистью к себе и тому, кто в этот ад сопровождает. Котийяр в этой роли удается почти невозможное: заговорив по-английски с восточноевропейским акцентом и даже по-польски, она не превращается в карикатурного персонажа в декорациях города из «Банд Нью-Йорка» Мартина Скорсезе или «Нового света» Эмануэля Криалезе, но проносит сквозь эту душную среду такой заряд подлинности, что даже ходульная метафизика оживает.
Отсюда и странные отношения между героями. С точки зрения социального конфликта Бруно не худшее из зол, казалось бы, можно установить с ним отношения исходя из ситуации. С точки зрения идущей на исповедь католички Евы, он человек, который вверг ее в грехопадение.
В финале Грей сведет эти пласты так, что отпадут сомнения в неслучайности аллюзий на Достоевского.
Есть еще Джереми Реннер, который появляется в роли обаятельного лицедея, фокусника и танцора с двумя именами: сходящий при его появлении с ума Бруно зовет Эмилем, на сцене же он Орландо, как меняющий пол и проживающий столетия герой романа Вирджинии Вулф. Он здесь не столько третье звено любовного треугольника, сколько добрый демон, шекспировский Ариэль, который может взмыть над сценой и рассказать прибывшим в Новый Свет о стремлении к свободе, вере в кажущееся невозможным и праве каждого на счастье.
В «достоевщине» он визитер: то в окно залезет, то еще каким образом материализуется, но фокусами не спасти ни себя, ни других.
В общем, есть что расшифровывать, только хочется вместо этого вернуться в мир тех же кирпичных колодцев Нью-Йорка, но чтобы не метафизические путники в них плутали, а перекрикивались из окон те живые соседи, которые удаются Грею как никому другому. Поэтому и вывод заменяет случайная, совершенно нелепая и оттого привлекательная находка. Где-то в Кенте живет консультирующий психолог по имени Ева Цибульска, автор статьи «Ницше: помешательство как литература», в которой в Раскольникова превращается немецкий философ со сложным отношением к женщинам. Никакого отношения к фильму это не имеет, но из Феникса бы вышел замечательный Ницше.
