Цивилизация
Уже сейчас понятно, что спектакль «Татьяна» Джона Ноймайера станет одним из громких событий следующего московского сезона. Не из-за музыки — сотворенная по заказу гамбургского театра свежая партитура Леры Ауэрбах относится к утилитарным балетным сочинениям. Она удобна балетмейстеру, но не более того — как была удобна ее же «Русалочка». Тот балет перенесли в московский Музыкальный три года назад, и он идет с заслуженными аншлагами, но меломаны морщатся, перебирая имена процитированных композиторов. Особенно повезло Шнитке.
Осенью, после «Татьяны», российская публика кинется обсуждать, можно ли одевать Ленского в джинсы и заставлять мужа Татьяны ходить на четвереньках; дискуссии наверняка будут жаркими.
Российская премьера обещана 7 ноября, ждать споров о «нашем всем» осталось недолго.
Что же сделал Ноймайер? Он отнесся к героям пушкинского романа как к живым людям и представил на сцене их биографии в мельчайших деталях — примерно так, как делал в «Нижинском». В первом акте тщательно воспроизведен петербургский распорядок дня Онегина (Эдвин Ревазов) — от пробуждения и «записочек», которые ему доставляет камердинер, до визита в театр, где танцует Истомина (этот эпизод представлен развернутой сценой, в которой партнер-танцовщик подносит девушку так, чтобы Онегину было удобнее поцеловать ей щиколотку).
Не забыт и покойный дядюшка: по сцене чинно проходит похоронная процессия.
Если в третьей главе «Онегина» персонажи романов, которые читала Татьяна, упоминаются лишь мимоходом, то на сцене три пары героев (Юлия Вольмар и Сен-Пре, Матильда и Малек Адель, Хэрриет Байрон и Грандисон) не раз появляются «вживую», когда Татьяна (Элен Буше) снова и снова сравнивает свои мечты с реальностью.
Домашние посиделки у Лариных — не бал, а именно простенький деревенский праздник — прописаны невероятно подробно, от хихиканья каждой провинциальной девицы до чашки чая, которую Онегину буквально всовывают в руки.
Но этот подробный мир Ноймайера, а не Пушкина, это своя история.
В ней, например, нет «трибуна трактирного», секунданта Зарецкого, но под его именем выходит пара черных теней с пистолетным ящиком: каждый акт предваряет явление духов зла, воплощенной черноты судьбы (гибкий и жутковатый дуэт Саши Рива и Марка Юбета). Будущий муж Татьяны (Карстен Юнг) видится ей медведем из сна — в этом сновидении любимая игрушка-медвежонок превращается в персонажа в шубе, что сначала ходит на четвереньках, а потом получает вполне счастливый дуэт с героиней.
А выбритый наголо Онегин является и вовсе в виде вампира в крылатом плаще.
Но и в реальности нет ни малейшего почтения к бытовым обстоятельствам: если в Петербурге империя (костюмы соответствующие), то в деревне — натуральный Советский Союз примерно послевоенных лет. На именинах Татьяны танцуют товарищи солдаты — и на одного из них все заглядывается Ольга (Лесли Хейман), так что похожий на сегодняшнего студента Ленский (Александр Труш) начинает нервничать задолго до жестокой шуточки Онегина.
Как возможна дуэль в послевоенной деревне? Ну так же, как цветастый пиджак на Онегине в тех же обстоятельствах —
вообще-то герой ходит в тривиальном костюме и водолазке, но на праздник награжден таким нарядом, что любые российские жители приняли бы его за конферансье или циркового иллюзиониста.
То есть дуэль не возможна никак — но, как ни странно, это решение Ноймайера, который сам работал над сценографией и костюмами, балет всерьез не портит. Потому что во втором акте хореограф прекращает пересказывать «исторические обстоятельства»
и выходит на темы, которые отлично знает, понимает и не раз воплощал в балете, — темы вины и мучительной, невозможной любви.
Он не оставляет в покое Онегина, ему мерещится Ленский — в «призрачных» диалогах цитируются и обрываются дружеские диалоги из первого акта. Но изначальная картинка общения раздражающегося интроверта с высоким IQ и простодушного экстраверта теперь становится трагичнее: если прежде Онегин повторял движения Ленского забавляясь, теперь он ищет в них некоторый правильный путь для себя — разумеется, не находит и останавливается. А последний огромный дуэт Онегина и Татьяны — с его стремлением просто положить голову ей на колени, с отчаянной решительностью, с которой он кидается в дуэт, и покорностью, с которой принимает единственный поцелуй, — сделан с той изобретательностью, какая прославила Джона Ноймайера как одного из живых гениев нашего времени.
