Цивилизация
Не так давно питерское искусство ограничивалось парой-тройкой титанов, за спинами которых сложно разглядеть кого-то еще: неоакадемиками во главе с Тимуром Новиковым, которые в полушутливом тоне транслировали классические образцы («Они — о, боже! — до сих пор рисуют картины»), и юродствующими «братушками и сестренками» из группы «Митьки».
Петербуржцы представлялись хулиганами с классическим образованием, художниками-люмпенами, рок-н-ролльщиками, в пьяном угаре творящими свой миф.
Их работа во многом держалась на смутной неприязни к ни в чем не знающей меры столице.
На выставке в Музее Москвы от системного просвещения московских варваров решили отказаться, равно как и от идеи показывать в столице всё питерское искусство разом. Кураторы Евгения Кикодзе и Олеся Туркина сделали выставку без Тимура Новикова, Владислава Мамышева-Монро и сменившего их на постаменте Ивана Плюща, к которому прилипло клише «главный молодой художник из Петербурга».
Вместо них здесь показывают почти семьдесят авторов в диапазоне от «митька» Владимира Шинкарева до вышедшей из винзаводовского проекта «Старт» Вероники Рудьевой-Рязанцевой и ее бытовых видеоинсталляций.
Идея бросить, наконец, определение петербургского искусства через его былые заслуги не нова. Скажем, год назад масштабные смотрины питерцев в Москве прошли в галерее «Культпроект»: на фестивале «Невидимая граница» по кирпичикам выстроили визуальную энциклопедию петербургского искусства от 1980-х до сегодняшнего дня из девяти выставок. Чуть раньше борьбу с питерским изоляционизмом начал Марат Гельман: он выставлял преимущественно группу «Новые тупые», которая продолжала митьковскую линию, выросшее из нее движение PARAZIT+ и другие их отростки.
Появление выставки «Другая столица» в Москве — это своего рода ребрендинг питерского искусства, перетасовка имеющихся товаров.
Единственная связующая линия тянется здесь от «Митьков» и их игры в валенки с ватниками — через буффонаду и нарочитое деграданство «Новых тупых» — к сегодняшним «паразитам». То есть от наив-арта Александра Флоренского с его «любимыми картинами» — неуклюже перерисованными Гойей, Рубенсом, Тицианом — к автору пиксельных мозаик Ивану Тузову.
Идея свести всех показанных на выставке художников к одному лишь местному колориту кажется насилием со стороны кураторов. Петербургскую академическую выправку в соседстве с андеграундными жестами демонстрирует Андрей Рудьев (он представлен гигантскими виниловыми пластинками-холстами), отсутствие переусложненных концептов — видеоновелла о девушке в коммунальной ванной Виктории Илюшкиной и Майи Поповой, заигрывание с классикой — полотно на тему балета «Лебединая верность» Дмитрия Шорина.
Выпадает из этой схемы разве что поэт Павел Арсеньев, который визуализирует слово — иногда довольно топорными методами, развешивая здоровые буквы на бельевые веревки, иногда тонко и изящно, фиксируя на видео рождение стихов из заштрихованных чужих текстов. Такая логоцентричность вызывает в памяти «словарные» акции и инсталляции московских концептуалистов, например графическую поэзию Пригова. По словам кураторов,
архитектура выставки, с ее закутками, выстроенными в ряд кабинами для видеоарта и вразнобой расставленными стендами, имитирует петербургский городской ландшафт.
Правда, муляж проспектов и дворов-колодцев в пространстве бывших провиантских складов в определенный момент начинается казаться насмешкой над зрителем: без путеводителя не выберешься. Из одного угла доносятся религиозные песнопения — там в черной кабинке на пяти экранах воспроизводят одну и ту же поющую голову, которая сама собой образует хор (десятиминутное видео Дмитрия Лурье и Беате Петерсен). С другой стороны гремят бодрые речи и зонги группы «Что делать», снявшей фильм-оперу «Башня» о строительстве «Охта-центра» — архитектурного недоразумения посреди Петербурга, в облике которого художники разглядели идеологическое послание.
Будучи собраны вместе, эти образцы полулокального искусства напоминают чересчур прогрессивный краеведческий музей. Хотя на самом деле выглядят как квартирная выставка, перенесенная в музейный зал, где из-под лавок выглядывают смятые пластмассовые стаканчики с остатками вина. Они, вероятно, стали частью экспозиции сразу после торжественного открытия.
