Цивилизация
— Репертуар РАМТа поражает своим объемом и разнообразием. Томас Манн, Луцык и Саморядов, Чехов, Акунин и т.д. Имена из разных эпох, на первый взгляд, никак друг с другом не соприкасающиеся. Есть ли какой-то принцип формирования такой афиши? Или она складывается случайно?
— Нет, конечно, не случайно. За каждым названием стоит своя история. Мы включаем в репертуар то, что близко нам и нашему зрителю. То, что сегодня беспокоит, то, что задевает какие-то существенные для нас вопросы. За годы вокруг театра образовалось зрительское сообщество, которому интересно то, что мы делаем, которое нам доверяет. И мы, соответственно, доверяем ему. Когда предлагают какую-то пьесу для постановки или когда я сам выбираю материал, над которым хочу начать работать, мысленно обращаюсь к этому самому своему зрителю и спрашиваю, интересно ли ему будет. Если чувствую, что будет интересно, мы начинаем работать. Конечно, это в значительной мере субъективное решение. Но такова природа театра. Все равно ответственности здесь больше, чем волюнтаризма. Вообще же репертуар у нас, как вы заметили, большой и нам не помешала бы еще одна большая сцена. Но пока мы вынуждены обходиться тем, что есть: к основной сцене у нас прилагаются две малых. Это позволяет экспериментировать, приглашать молодых режиссеров, опробовать новые формы.
— По-видимому, так может существовать только тот самый репертуарный театр, который многие порываются реформировать. Как, с вашей точки зрения, должна проходить эта реформа и нужна ли она?
— Реформы нужны всегда, это обязательное условие существования всякого дела, в том числе театрального. Другой вопрос, что главное --русский репертуарный театр — должно сохраняться. По-моему, просто глупо это не сохранять. И потому, что огромные достижения русского театра в течение века с лишним связаны именно с такой формой организации дела, и потому, что существуют такие задачи театра, которые в других формах трудновыполнимы. Например, воспитание актера. А это одна из главных задач театрального коллектива. В антрепризе некому следить за развитием молодого актера, никто там не будет специально искать для него роли, пробовать, ошибаться и т.д. Там все нацелено на быстрый результат. Это совсем не плохо, и антрепризе я желаю процветания. Но репертуарный театр надо сохранять, надо ему всячески помогать. Это залог развития сценического искусства.
— Ваш театр когда-то назывался Центральным детским. Как вы думаете, сегодня актуальна идея детского театра? Или переименование связано с тем, что она безнадежно устарела?
— Переименование было связано с нежеланием дезориентировать зрителя. В репертуаре наряду с детскими спектаклями всегда было значительное количество спектаклей, адресованных молодым людям, да и любым, которые захотят их смотреть. Мы ставили и классику, и современную драму. Так что название «детский» просто не соответствовало предмету. Я помнил Центральный детский театр времен своего студенчества. И он запомнился как театр самостоятельный, неконъюнктурный. Когда я приехал в 1980 году, то немного напрягся. Много официоза, какие-то худсоветы пафосные, с парткомом и райкомом. А идея театра для детей, разумеется, нисколько не устарела. Более того, сейчас у нас чаще выходят детские спектакли, чем раньше. И, по-моему, это очень достойные работы. Одна из самых громких премьер этого сезона, скажем, «Кролик Эдвард», спектакль для семи-восьмилетних, поставленный Рузанной Мовсесян.
— За годы работы в этом театре вы открыли несколько ярких драматургических имен. Что вы думаете о сегодняшней русской драматургии? Есть ли имена, заслуживающие внимания?
— Есть. Не знаю, насколько они сопоставимы с теми, кого нам посчастливилось открыть двадцать или тридцать лет назад. А это, например, Юрий Щекочихин, который в качестве театрального автора дебютировал на нашей сцене. Но интересные вещи есть и сегодня. Вот замечательный режиссер и педагог Марина Брусникина поставила у нас спектакль «Кот стыда» по трем одноактным пьесам, написанным молодыми женщинами. Это, кажется, первые их театральные постановки. Пьесы, на мой взгляд, очень интересные. Та же Марина Брусникина поставила на нашей сцене произведение известного поэта Тимура Кибирова, который тоже раньше для театра не работал. Наконец, мы открыли для России «Берег утопии» Тома Стоппарда. Так что театральная литература в этом смысле возникает. Но ее мало, обольщаться нет оснований.
— Вы часто берете исторический материал. Трилогия Стоппарда посвящена истокам русской революции, еще у вас идет пьеса Эбби Манна «Нюрнберг» и вообще: история — ваша тема. Сейчас вы репетируете пьесу о немецком канцлере Вилле Брандте. Чем вас заинтересовала эта фигура?
— Мне просто понравилась пьеса. Понравилось, как развивается драматическое действие, как выписаны персонажи. Для меня вообще форма имеет большее значение, не только содержание. Так и со Стоппардом было. Несмотря на то что ряд пьес, которые у нас идут, имеют политическую подоплеку, мне как постановщику в них интересны прежде всего человеческие истории. Интересно, как человек существует в тех обстоятельствах, которые ему предлагает история. Кроме того, такой политик, как Вилли Брандт, — это человек идеи, заведомо не реализуемой, но красивой, эффектной и важной для современности. Этот мотив присутствует и в «Алых парусах», и «Нюрнберге», и в «Береге утопии». Всегда важно напомнить, что люди часто ставят перед собой высокую историческую цель и двигаются к ней не разбирая дороги. Помнить уроки истории, избегать напрасных жертв — это все, казалось бы, просто, но для человека почти недостижимо. И вот обо всем этом в очередной раз поразмышлять, по-моему, интересно и важно. Об этом будет и спектакль «Демократия» по пьесе Майкла Фрейна. Работа в самом разгаре. К середине лета мы подготовим основную часть спектакля, а премьера состоится осенью, уже в следующем сезоне.
