— Антоний, как ты попал в шоу «Мастер игры», какие ощущения у тебя от проекта? Что для тебя важнее: победа, опыт или возможность показать себя?
— Мне всегда хотелось попробовать себя в таком проекте — где нужно, прежде всего, думать. На «Мастер игры» я ехал с мыслью, что хочется как можно дальше пройти. А будет победа или нет — это уже второстепенно.
— Это не первый твой реалити-проект, и ты, конечно, знаешь, что в таких шоу часто приходится предавать себя, идти на компромиссы, играть какую-то роль… Насколько это сложно для тебя?
— «Мастер игры» — это игра. Я бы сказал так: предавать себя, идти на поводу у обстоятельств именно в реалити — это скорее черта характера тех людей, которые это делают. Для меня в первую очередь важно отношение к людям. Их отношение к тебе, к твоим обстоятельствам, играет не менее важную роль в какой бы то ни было ситуации. И для меня границы проходят там, где мне становится неприятно. Я достаточно принципиальный человек. Хорошо понимаю, на что готов пойти, и знаю свои границы. Мне неинтересно делать так, как мне не нравится. Даже если у меня есть какая-то финансовая мотивация, мне все-таки важен мой комфорт.
— И где для тебя проходит эта граница между игрой и настоящим тобой?
— Я так скажу: отношусь к этому, как к настольной игре. Для меня важнее человеческие качества, но есть действительно сложные моменты, где приходится принимать решения не в пользу себя или окружающих. Когда это вынужденная мера и вариантов нет — пожалуй, придется поступить так. Но если есть возможность не выбирать худший вариант, то лучше сделать так, как правильно.
— Смотрел ли ты первый сезон реалити-шоу «Мастер игры»? Совпали ожидания и реальность, когда ты сам оказался внутри игры?
— Смотрел немного. Я думал, что, возможно, будут какие-то нововведения. В целом ожидания и реальность совпали.
— Получив этот опыт, можешь поделиться: тебе ближе формат, где надо плести интриги, уметь манипулировать мнением других, или выживальческие проекты, в которых необходимо проходить тяжелые физические испытания и где-то даже терпеть голод и бытовые неудобства?
— Если честно, мне интересны оба формата. И интриги, и психологическая игра цепляют — и выживальческие проекты с физическими испытаниями тоже. Это как адреналиновая зависимость: в моменте тяжело, думаешь: «Зачем мне это вообще нужно?», а потом проходит время — и снова хочется вернуться. Но по ощущениям мне, наверное, ближе формат, где есть не только физическое преодоление, но и психология, стратегия, взаимодействие между людьми. Когда нужно не просто терпеть и проходить испытания, а еще читать людей, выстраивать отношения и принимать решения в напряженной обстановке — вот это мне действительно интересно.
— За пределами реалити ты все равно остаешься человеком, которого многие воспринимают, прежде всего, через фамилию и семью. Для многих людей твой отец — символ эпохи. Чувствуешь ли ты давление этого наследия — или это для тебя скорее ресурс?
— Для меня это уже не давление и не ресурс. Хотя в детстве, когда я был младше, это, конечно, ощущалось как давление. Но со временем я посмотрел на это иначе. Если говорить объективно, мой отец действительно был очень важной фигурой для России. Несмотря на свою андеграундную стилистику и особый творческий путь, он сделал большой вклад и в сцену, и в культуру в целом. Он повлиял на очень многих. Я считаю, что он был одним из немногих, кто смог стать по-настоящему большим поп-артистом, а потом заново найти себя, собрать новую аудиторию, выстроить вокруг себя новое сообщество слушателей и при этом не забыть, с чего все начиналось. Поэтому не воспринимаю это как ресурс или инструмент. Для меня это наследие, с которым я родился. Это часть моей семьи, часть моей жизни.
— А в какой момент это перестало ощущаться как давление и стало просто частью твоей жизни?
— Благодаря этому рядом со мной есть много прекрасных людей, которые помогают мне идти своим путем. Я не воспринимаю его, как какую-то тень, которая на меня давит. Скорее наоборот: я посвящаю ему многое из того, что делаю. Мне кажется, когда люди воспринимают чужую карьеру, особенно карьеру близкого человека или родственника, как груз ответственности, это в большей степени вопрос их собственного восприятия. Возможно, это связано с внутренними проблемами, с нехваткой чего-то важного внутри. У меня нет ощущения, что я должен жить под этим грузом. Сейчас для меня важнее то, что происходит в моей собственной жизни. У меня на подходе большой дебютный сольный альбом — концептуальный проект.
— В одном из интервью ты говорил, что не можешь слушать его музыку. Почему? Это про дистанцию, про личную боль или про желание идти своим путем?
— Эту фразу вырвали из контекста. Я имел в виду, что не могу слушать именно его раннюю музыку. Мы с ним оба не очень любили тот ранний период. Он уже был взрослым человеком и сам во многом из этого вырос — из той эстетики, из тех тем, из той атмосферы «Вечеринки» или «Слез». Но люди это любили, и он, конечно, продолжал исполнять те песни, потому что это было важно для слушателей.
— Получается, дело не в музыке как таковой, а скорее в том периоде и ассоциациях, которые с ним связаны?
— Да, именно. То есть речь не о том, что я вообще не могу слушать его музыку. Речь именно о ранних песнях, о том, что когда-то вывело его на широкую аудиторию. Конечно, мне больно. Наверное, это одно из немногих материальных проявлений, которые от него остались: голос, песни, записи — то, что можно услышать, к чему можно прикоснуться через звук. И я не думаю, что кому-то на моем месте не было бы больно. Но вместе с этим я чувствую и близость, когда слушаю какие-то старые альбомы или отдельные песни. Иногда это вызывает тоску, да. Но чаще, когда мне грустно, я, наоборот, возвращаюсь к этой музыке и мне становится легче.
— Есть ли в тебе внутренний диалог с отцом не как с легендой, а как с человеком, которого ты знал?
— Я не знаю, честно, почему возникает мысль, что он может быть в моей голове как легенда. Для меня он всегда был в первую очередь папой. Я не знаю… «Не сотвори себе кумира» — этой мысли у нас придерживались все. И мой диалог с ним — как с человеком, как с папой, как с другом. Этот внутренний диалог присутствует, когда тяжело, когда не можешь сам решить какие-то вопросы, просто обращаешься к небу. Это такой риторический вопрос, на который как будто ответ не поступит. А если и поступает, то, скорее, через людей. Мне не очень близка концепция молитвы, но я уже давно понял, что в жизни все работает так: если ты чего-то действительно очень сильно хочешь, то все будет способствовать тому, чтобы это исполнилось. Кстати, бабушка говорит, что он мой ангел-хранитель.
— Ты учишься на журфаке МГУ. Насколько для тебя важны формальная учеба и образование? Или ты больше веришь в практический путь и личный опыт? И почему журфак — ты же музыкант? Или это еще неточно — и ты пока в поиске?
— Так сложилось. Моя любимая женщина как раз была в первом выпуске «медиакома», недавно закончила там магистратуру. Это новое направление на факультете. И получилось так, что мы познакомились чуть раньше, чем я поступал. Мне понравилось это направление, потому что у него широкий профиль: нет никаких жестких упоров на отдельные блоки, нет какого-то строгого отношения ко всему. Достаточно свободная, как будто даже чуть-чуть европейская форма образования — вот это мне очень понравилось. Плюс «медиаком» — это классное направление, потому что я — как будущий артист и, возможно, бизнесмен в медиасфере — должен понимать, что сколько стоит, кто чем занимается, как это все устроено.
— То есть ты изначально воспринимал образование скорее как инструмент, а не как отдельный жизненный путь?
— Для меня это отличное образование, чтобы понимать, как все работает хотя бы на теоретическом, а не только на практическом уровне. Ну и, естественно, журфак — это комьюнити, откуда выходит очень много интересных людей. Я не отношусь к этому как к какому-то полноценному отдельному вектору своего развития, как к чему-то в духе «я иду только в академическую историю» и так далее. Но это точно мне поможет, и это точно так или иначе напрямую относится к моей профессии.
— В прошлом году ты запускал краудфандинг на альбом «Маленький мудрец». Чем закончилась эта история — удалось собрать нужную сумму и выпустить пластинку? И как ты сейчас смотришь на этот опыт — это была честная попытка собрать ресурс или в каком-то смысле проверка, насколько ты нужен аудитории?
— Это был, безусловно, честный способ собрать ресурс на альбом. Когда ты делаешь что-то сам, особенно в начале пути, то довольно быстро понимаешь, что любая музыка — не только вдохновение, но и вполне конкретные затраты: запись, сведение, оформление, продвижение. И краудфандинг в этом смысле — нормальный, прозрачный инструмент. При этом, конечно, я не могу сказать, что в этом не было и личной проверки. Потому что когда ты выходишь к людям с такой историей, волей-неволей задаешь себе вопрос: а вообще это кому-то нужно? Есть ли у этого отклик? Готовы ли люди не просто послушать, а реально поддержать тебя делом?
— И какой ответ ты получил для себя?
— Это был важный опыт. Если говорить про итог, то для меня главное было даже не только то, собрали мы нужную сумму или нет, а то, что я увидел: есть люди, которым это действительно небезразлично. Такое очень отрезвляет и одновременно очень вдохновляет. Ты начинаешь по-другому относиться и к своей ответственности перед слушателем, и к самому материалу. Сейчас я смотрю на тот опыт скорее с благодарностью. Он многое мне показал и про аудиторию, и про самого себя. Про то, что поддержку не надо воспринимать как что-то само собой разумеющееся. И про то, что артисту важно не бояться говорить с людьми напрямую. Потому что иногда именно в такой прямой, честной форме и рождается настоящее доверие.
— В том же обращении ты назвал себя поэтом, а не рэпером, подчеркнув, что быть рэпером в 2025 году — «ущербно». Что именно в современном рэпе тебе не нравится? Ты говорил про индустрию, про тексты или про то, как за последние годы изменился сам жанр?
— Да, честно, по-настоящему трушных рэперов почти не осталось. Либо те, кто остались, не публикуют свои материалы на стримингах и так далее. Я знаком с правильной частью этой индустрии, с ее подземной частью, через отца и через многих его друзей. Это люди, которые несут свет, продвигают философию, стараются размышлять и давать темы для размышления своей аудитории. В этом же суть хип-хопа и рэпа. Это не только музыка протеста, но и музыка низших социальных слоев, в которой люди пытаются выбраться за пределы своего мира, понять о нем чуть больше. И настоящих рэперов, я бы сказал, почти не осталось. Они есть, но в основном в андеграунде. Медиа — это все-таки попса. Сейчас рэп больше про аудиторию и рынок, а не про артиста, не про музыку и не про какой-то культурный вклад в движение. Это такие взаимоотношения: куплю, продам, скажу, отдам. Я поэтому так к этому и отношусь. Не стараюсь использовать какие-то панчлайны, не убиваюсь в какую-то жесткую рифму. Для меня — как для ретранслятора — есть определенные вещи в жизни, которые меня вдохновляют, которые мне нравятся, которые меня заводят. И я хочу с ними работать и показывать их людям через ту призму, через которую умею.
— В одном из интервью ты говорил, что ориентируешься в первую очередь на себя и не хочешь слепо следовать чужим примерам. Но наверняка есть артисты, которые тебя вдохновляют? Можешь их назвать?
— Вдохновение — это не ориентир. И вдохновляться можно по-разному. Канье Уэст вдохновлялся произведениями искусства, модерном, брутализмом. Дэвид Боуи, если я не ошибаюсь, вдохновлялся культурой, модой и всем, что происходило вокруг. Наверное, и я так это воспринимаю. Мне может не понравиться сама музыка, но понравится, как она ложится, как она слушается — и это уже может вдохновить. Из артистов я бы назвал Дэмиана Марли, Кертиса Мэйфилда. Но это не ориентиры по жизни — скорее что-то, что стало неотъемлемой частью моего внутреннего мира. Если говорить о каких-то «столпах», то мне нравится, что делает Дензел Карри, как работает JID, как некоторые артисты подают историю. Мне нравится, как работает с эмоцией Дэмиан Марли. Это реально один из тех немногих артистов, которых слушаешь и ощущаешь, будто слышишь проповедь о жизни. Мне нравится, когда музыка передает культурный контекст. Когда в ней заключено нечто большее, чем просто автор, лист, музыкант и обстоятельства, в которых это создано. Когда в этом есть еще какая-то глобальная боль, что-то более широкое. Я к такому стремлюсь. Мне правда важно, чтобы музыка была глобальной. Все-таки музыка — это международный язык, на котором говорят многие. И она должна быть достаточно глубокой и сложной, чтобы ее могли понимать даже люди, которые буквально не говорят на том языке, на котором она создана.
— Ты также называешь себя поэтом, а в чем для тебя сегодня главная ценность слова? Это способ выразить себя, разобраться в себе или попытка достучаться до других людей?
— Ценность слова в его субъективности. Когда слово может вызвать в тебе бурю ассоциаций, когда несколько слов складываются в целую историю, когда человек вкладывает в них не только информацию, но еще чувства, эмоции и все остальное. Наверное, в этом и есть ценность слова.
— Ты говоришь про ценность слова, но сегодня музыкантам при написании текстов приходится учитывать разные ограничения. А у тебя есть свои правила в работе с текстом, чтобы сохранить смысл и не потерять главное?
— Нет, я работаю с тем, что мне приносит вдохновение, — и редко его корректирую. Самое сложное — впоследствии подстроить текст под музыку так, чтобы не потерять смысл и мелодику. Ну и, конечно, стараюсь не использовать мат!
— Когда ты работаешь с текстом, что для тебя важнее: чтобы тебя поняли максимально точно или чтобы каждый услышал в твоих стихах что-то свое?
— Для меня важно, чтобы текст и музыка — если мы говорим именно про музыку — сочетались так, чтобы у людей рождалось что-то третье. Текст и музыка равноправны. И у каждого из них есть право на существование в одном и том же высказывании. Ни то, ни другое не должно перетягивать на себя внимание в моей голове. Есть музыка, которая требует, чтобы главным был текст. Есть музыка, которая требует, чтобы главной была музыка. А есть музыка, в которой и текст, и музыка существуют в равной степени. И их задача — создать в твоей голове поток образов, который отзовется у каждого по-своему. Глупо пытаться объяснить свое искусство ровно так, как оно было задумано, будто существует одно-единственное правильное прочтение этой истории. Наоборот, по-настоящему ценно, когда каждый человек находит в этом что-то уникальное для себя.
— Получается, для тебя музыка — это скорее пространство для интерпретации, чем попытка донести один конкретный смысл?
— В каждом тексте есть набор символов, который ведет нас к определенному смыслу. Но основа все-таки — это персональная интерпретация. Потому что каждый привязывает к этому свою эмоцию, свои воспоминания, свои отдельные, индивидуальные моменты. Мой альбом я задумал как определенную арт-историю. Это почти музыкальная аудиокнига, если слушать ее целиком и так, как она задумана. Я планирую делать иммерсивные концерты с актерами и прочим.
— Если убрать все фамилии, контекст и ожидания окружающих, кем бы ты хотел стать в максимально честном, «чистом» виде?
— Я давно об этом думал. И мне показалось, что если у меня что-то не получится с карьерой, то в какой-то момент просто откажусь от всего: уеду в тропические страны и буду работать промышленным дайвером. Мне всегда нравилось море, подводный мир. И было бы прикольно однажды получить возможность соприкасаться с этим чаще. Также люблю архитектуру, вообще арт. Я разносторонний человек.
