«Моя задача — чтобы конкретные Ваня и Петя вернулись домой»

«Была оппозиционно настроена, но всегда оставалась патриотом»

У меня интересная семейная история. Мой дедушка — композитор Лев Книппер, автор песни «Полюшко, поле», родной брат немецкой актрисы Ольги Чеховой. Я окончила с красным дипломом философский факультет МГУ. Преподавала философию во «втором меде» Российский национальный исследовательский медицинский университет имени Н.И. Пирогова, в МГТУ им. Н.Э. Баумана. Сейчас в декрете по уходу за ребенком.

Мы с мужем много путешествовали — в Индию, на Кубу, по Европе, полгода прожили в ЮАР. Всегда дружили со спортом: плавание в открытой воде, фридайвинг, скалолазание, горный туризм, серфинг. Я кандидат в мастера спорта по самбо и дзюдо в весе до 52 килограммов. О своих увлечениях, о путешествиях, о воспитании дочки вела популярный блог в ЖЖ. Политики в нем почти не было, но это не значит, что она меня не интересовала.

До 2014 года я постоянно ходила на митинги оппозиции — на Болотную площадь, на Академика Сахарова — хотела выразить свое общее недовольство происходящим. На митинги выходила из лучших побуждений, считала, что голос оппозиции должен звучать. В общем, была оппозиционно настроена, хотя и придерживалась патриотической повестки.

Я уверена, что и на «майдан» не все выходили за печеньки. Люди видели проблемы и поэтому протестовали. Но в итоге получилось так, как получилось — хотели, как лучше, а получилось, как всегда.

«Эта нелепость должна быть исправлена»

Когда на Украине начался первый «майдан», я могла это понять, но не принять, потому что это противоречило интересам моей страны. В первую очередь — Крыма.

Моя личная история тесно связана с Крымом. Там познакомились мои бабушка и дедушка. У нас дача в Гурзуфе, родовое гнездо, куда я каждое лето приезжала.
В 1991 году, когда развалился Советский Союз, мы вдруг оказались в другой стране. Для меня это был шок. Впрочем, как и для всех местных. Никто украинского языка не знал, в школах не было учителей, которые могли бы на нем преподавать. И несмотря на свои либеральные взгляды, я понимала, что это нелепость, которая должна быть исправлена.

Дома у меня всегда собирались толпы друзей-студентов с разных факультетов. Мы спорили о политике, и я говорила: «Ребята, Крым рано или поздно будет Россией, потому что там живут одни русские и ничего другого там никому не нужно. Хотят в Европу — пусть идут в Европу, но Крым этого не примет».

«Меня поливали грязью и буквально рвали…»

В марте 2014 года я сразу поняла, что будет война. Когда говорят, что в Крыму никто никому не мешал использовать русский язык, — это неправда. Я помню, как моя мама должна была заверять свой российский паспорт у нотариуса на украинском языке. И это была целая проблема. Ты можешь дома говорить на каком хочешь языке, но вся документация ведется на украинском. А местные не знали украинского языка, он был для них чужим. Как можно лишать человека того, что является его самостью?

Что есть ты, как не язык, на котором ты говоришь? Идентичность человека — это его язык.

После присоединения Крыма я написала пост, что плачу от радости, потому что была восстановлена историческая справедливость. Меня вычеркнула из соцсетей половина друзей.

А дальше начал развиваться конфликт на Донбассе. Конечно, мы все следили за тем, что там происходит, но все это казалось тогда чем-то очень далеким.

Для меня все изменилось 2 июня 2014 года. В этот день бомбили Луганск. Мой интернет-знакомый из Луганска, с которым мы до этого много общались, выложил видео с умирающей женщиной. Это была его теща. Я разместила видео у себя в блоге, потому что это было не просто видео из интернета, а гибель вполне конкретного человека.

Тут же ко мне в блог набежали друзья и начали рассказывать: «Дуня, да это не бомбежка, это кондиционер взорвался». Появилась даже такая мрачная шутка — «бомбежка кондиционерами». Потом это видео забанили. Люди не хотели принимать очевидного.

А осенью этот же человек выложил у себя пост о Первомайске. До этого я, конечно, следила за событиями, переживала, нервничала, но все равно это было где-то там. А тут я прочла пост Саши, где он написал, что город окружен с трех сторон, его постоянно обстреливают, дети, женщины, старики прячутся по подвалам, у них нет электричества, нет воды, нет еды… И чтобы они выжили, им нужна срочная помощь. В конце поста были указаны контакты человека, который сможет встретить гуманитарную помощь и доставить ее на место.

Я разместила этот пост в ЖЖ. Без каких-либо оценок и комментариев. Утром просыпаюсь, а мой пост попал в топ и у него уже несколько тысяч комментариев. Меня поливали грязью и буквально рвали…

Я вышла на улицу с дочкой и не могла успокоиться. Мой ребенок бегает по парку, играет, радостно смеется, а в Первомайске дети гибнут под обстрелами, умирают от голода и жажды в темных грязных подвалах.

Я иду по парку и у думаю: разве есть специально обученные люди, которые должны приходить и помогать? Таких же нет! А почему я жду, что кто-то должен прийти и это сделать? Я звоню мужу и говорю: «Серег, а давай сами соберем помощь и как-нибудь ее передадим. Что-то придумаем…»

Я сделала пост. У него было под сотню тысяч просмотров. Мне писали, какая я дрянь, что поддерживаю сепаратистов. Или, наоборот, какая я молодец, но желание помочь ни у кого особо не возникло. А потом на меня вдруг посыпалась гуманитарка.

«Там был хаос и очень страшно»

Ко мне домой приносили одежду, макароны, спички… Стали предлагать деньги. Я отказывалась, нафиг мне это надо, не отмоюсь потом, но деньги все равно присылали. Я всем давала свой адрес, мозгов же тогда не было, никакого представления о безопасности. Мамина квартира быстро превратилась в склад. Накопилось на целую машину.

Я собрала всю эту помощь и стала искать, как ее передать. И вдруг мне один парень пишет: «Дуня, а давай я машину арендую, и мы вместе с тобой все это довезем». А я не знала даже, где на карте находится Луганск и Донецк, и я отвечаю: «Давай».

Мы арендовали машину, сказали, что едем в Воронеж, загрузили ее гуманитаркой и повезли. Проехали границу, и моя жизнь изменилась навсегда. Разделилась на то, что было до, и на то, что после. Я была московской девочкой, существовала в своем удобном и спокойном мире. Университет, кофе, путешествия… А там был хаос. И было очень страшно.

Когда после первой поездки мы возвращались назад, нас остановил на дороге незнакомый парень и попросил подбросить его до какого-то села.

Он залезает в машину, смотрит мне в глаза и достает гранату: «Зачем вы остановились, вдруг я ДРГ-шник, а у вас номера московские. Я сейчас возьму и всё…!?»

Тогда ведь никакой границы не существовало, и диверсионные группы с Украины переходили на территорию ЛНР и ДНР без проблем. Тем более, что у многих там были родственники, которые передавали информацию. Я очень испугалась. А он убрал гранату и говорит: «Да ладно, это я так. Будьте осторожнее». Он вышел, а мы до границы ехали молча.

«Там был ад! Я рыдала постоянно»

Через неделю мы поехали туда снова — и в следующие выходные… И так каждую неделю.

Рядом с Луганском поселки — Новосветловка, Хрещеватое…

Едешь по улице, а на ней все дома разрушены, снаряд торчит неразорвавшийся, сожженный танк, сожженный БТР, опять сожженный танк… Местные нам объясняют: это наш, а это их. Но там же люди были.

В здание Луганского дома престарелых попал снаряд. Старики сидели у крыльца. Они каждый вечер собирались вместе, чтобы почитать перед сном. Пять человек, получивших тяжелые осколочные ранения, скончались на месте. Некоторые так и остались в инвалидных колясках. Никакого военного объекта поблизости не было. Стреляли туда специально по наводке. Мы потом этому дому престарелых помогали.

В Первомайске не было ни одного здания, которое не пострадало бы от обстрелов. И вот мы едем по этому разрушенному городу на нашем взятом в аренду бусике, а людей нет. Только надписи на домах «Здесь люди!». А сами люди месяцами сидели в подвалах и бомбоубежищах. Когда люди попадают в такую ситуацию, они начинают объединяться: вместе готовят, помогают друг другу. Потому что, если ты не скооперируешься, ты умрешь. Потом в Мариуполе также было.

В Первомайском я познакомилась с Евгением Ищенко. Когда начались бомбардировки, вся городская власть разбежалась, мэр исчез и Евгений взял управление городом на себя. О нем рассказывали, как в центр города прилетел снаряд, саперы отказывались его трогать, и он голыми руками положил его в свою машину и уехал. Такие, как он, становятся былинными героями, чтобы вы понимали. В январе 2015 года он погиб вместе с тремя волонтерами из России. Их машину расстреляли на шоссе.

Ищенко организовал в городских подвалах и бомбоубежищах шесть-семь социальные столовых, и мы развозили еду из одного подвала в другой.

В первое время, когда был полный хаос, мы много помогали учреждениям: детским домам, домам для престарелых, хосписам.

Потрясение было, когда я побывала в Краснодонском интернате для детей-инвалидов.

Мы спасали всем миром девочку Вику. Это известная история. У нее был диабет, она ослепла. Мы ее вытащили в Москву в 2016 году, чтобы ей операцию на глазах сделать. А тут у нее обнаружили туберкулез и положили в диспансер. После диспансера она вернулась в Луганск, а ей нужно было еще год после операции противотуберкулезное лечение продолжать. Лекарства дорогие — 70 тысяч в месяц стоили. Если ты живешь в России, тебе эти лекарства положены бесплатно, а в Луганске их выдать не могли, не было возможности. Каждый месяц в течение года я писала посты, мы собирали деньги, закупали лекарства и везли их в Луганск для Вики.

В 2017 году приезжаем в Калиновский хоспис, привозим памперсы для лежачих и какую-то еще гуманитарку. Небольшой такой домик, двухэтажный, на 30–40 человек. А накануне туда снаряд прилетел. Так было и в 2016-м, и в 2017-м, и в 2018-м году. Все эти годы. По ночам, когда это не протоколируется, с украинской стороны очень любили пострелять. А у наших приказ — не отвечать! Минские соглашения!

Встретили группу ОБСЕ. В Первомайск они не поехали — опасно! Но отчет написали, мол, все нормально.

В Первомайске встретили пожилую женщину. Во время обстрела в ее мужа снаряд попал. А сын во Львовской области жил. Она ему позвонила, говорит: «Сынку, у тебя батьки нэма». А он ей в ответ: «Не звони мне больше, сепара». Мог приехать на похороны, тогда это было возможно, но не захотел. И таких историй, когда дети отказывались приезжать к своим пожилым родителям, было полно. Бросали стариков, потому что они на другой стороне. Потому, что сепары. Раскол прошел по многим семьям.

Там был ад! Я рыдала постоянно. Возвращаемся назад, переезжаем границу, едем по М4, а тут как будто ничего вообще не происходит.
Перед Новым годом мальчик на блокпосту замерзший с автоматиком спрашивает: «А в Москве елку поставили?» Я даже сразу не поняла, о чем он. Когда в следующий раз поехали — привезли подарки детям, раздавали их прямо в бомбоубежищах.

Обо всем этом я рассказывала в своих блогах, а мне отвечали: «Дуня, и ты веришь в эту пропаганду?» Но я сама все это видела, я с этими людьми встречалась.

Весь Донбасс этого ждал

24 февраля 2022 года я весь день плакала от счастья. Для меня это было торжество справедливости. Восемь лет я ездила в серые зоны, и у меня было постоянное разочарование от власти, которая молча смотрела на избиение младенцев. Когда мне говорили — это их дело, пусть они сами разбираются, я не могла с этим согласиться.

Представьте себе, у вас есть сестра, а ее муж над ней издевается, запирает в подвале и начинает истязать, а вы говорите — это не мое дело. То есть, пусть они сами разбираются? Все это время в Донбассе люди умирали за право не быть Украиной. И так продолжалось восемь лет!

Бабушки, которые месяцами голодными в подвалах со свечами сидели, спрашивали: «Когда Россия придет, когда Россия нас защитит?» Весь Донбасс этого ждал. И они прекрасно знали, какая будет цена.

А все эти разговоры, мол, «ну что, получили?», «вы этого хотели?», «вы теперь рады?» — они для девочек с картонными стаканчиками тыквенного латте, которые со мной на митинги ходили.

На следующий день я написала пост и думала, что за него меня разорвут. А вышло наоборот, люди стали спрашивать: «Дуня, как помочь военным?» До этого я помогала только гражданским. Это был наш профиль. Но за восемь лет у меня образовался огромный кредит доверия. Почему сейчас начинать сложнее? Потому что непонятно, кто ты и что ты? А меня все уже знали. Но я боялась, что многие от меня отвернутся: одно дело, когда ты гражданский участник, а другое — когда ты помогаешь военным непосредственно.

И тогда я решила создать еще один телеграм-канал «Большая Хиросима» для помощи нашим военным. Я написала: «Ребята, вы можете все от меня отвернуться, дело ваше. Гражданским продолжаем помогать, но разводим эти две помощи принципиально». И как-то очень быстро все это выросло. Мы передаем военным дроны-камикадзе, коптеры, ретрансляторы, машины («буханки», уазики, «Нивы»), квадроциклы, тепловизоры, маскировочные сети, медицинские рюкзаки. Несколько тысяч аптечек уже передали. Берем их у группы «Врачи, вы не одни», огромное им спасибо.

«Все, что делаем, это попытка спасти конкретных людей»

— Как выстроена ваша работа?

— Группа у нас состоит из двух частей: одна в Луганске, другая в Москве. У каждого уже своя специализация: кто-то работает с госпиталями, кто-то со сложным оборудованием, требующим технических знаний, кто-то обеспечивает связь, транспорт и т.д. Есть отдельная группа, которая плетет сети.

Мы не работаем с посредниками, а только напрямую с подразделениями, что на передке. У нас уже огромный опыт, и всю эту кухню мы хорошо знаем. Военные о нас узнают по сарафанному радио. У нас есть подразделения, с которыми мы работаем уже не один год, периодически добавляются новые. Ребята делают заказ — им не хватает того-то и того-то. Мы собираем деньги, закупаем и передаем из рук в руки, выкладываем отчеты.

— Это гарантия, что ваша помощь не попадет потом на черной рынок?

— То, что передаем, стараемся маркировать, чтобы этого не случилось. Например, делаем на дроне гравировку «Сопрешь — убьет!». К сожалению, гуманитарка перепродается. Таких случаев тоже немало, даже среди военных. Мы их мониторим. И хорошо понимаем, когда человек хочет помочь, а когда хочет заработать.

Деньги стараемся максимально экономить. К примеру, стоимость системы РЭБ, которую собирают наши ребята, тысяч 200. А сегодня я видела аналог, который продается за 7,5 миллиона. Типа ноу-хау, наше отечественное. Во сколько это раз дороже?! А наш по характеристикам даже мощнее. Кто-то вот так на войне наживается. Я просто спать не могла.

— Спецоперация идет уже четыре года. Неужели Минобороны до сих пор не смогло наладить снабжение армии всем необходимым?

— Сделано действительно очень много, снабжение армии значительно улучшилось по сравнению с 2022–2023 годами. Но ошибка думать, что министерство обороны может одно вытянуть эту сложную войну без помощи всего народа.

Минобороны — очень большой и неповоротливый аппарат. Это сложная вертикаль, которая медленно поворачивается. К бойцам что-то прилетело, а значит, что-то накрылось безвозвратно. Дроны, системы РЭБ, рации, детекторы дронов… Нужно подать рапорт, бумажная волокита. Пока найдут замену и пришлют, уйдет время, а реагировать нужно быстро, пацанам воевать нужно …

Волонтеры — люди, которые могут быстро закрывать щели, которые, к сожалению, часто стоят людям жизни. Мы помогаем выстраивать горизонтальные связи, которые по определению ни одна государственная структура не способна выстроить, потому что это вертикаль.

— Как это происходит на практике?

— Очень много подразделений, с которыми плотно работаем, мы связали между собой. Вот, например, есть подразделения, которые сбивают «Бабы-яги», «Вампиры» и другие крупные агродроны. Они их отдают нам, волонтерам, а мы их быстро перекидываем другим подразделениям, где есть ребята, которые могут их быстро починить. Но чтобы их починить, у пацанов должны быть запчасти, кто их достанет? Если это делать официально, через Минобороны, то это нереально долго и дорого. А мы по минимальной цене пригоняем их из Китая, потому что уже наладили прямые отношения с китайскими заводами, и передаем их в работу.

— Нет ощущения, что волонтерское движение выдыхается, острота эмоций прошла, люди стали привыкать к СВО?

— Многие из тех, кто резко начал в 2022 году, действительно выдохлись, но пассионарный актив остается. И он стал опытнее и профессиональнее. Мы многому научились, наработали связи. Приходят новые люди. Среди них много членов семей тех, кто ушел на СВО. Они хотят помогать.

— А как изменилась гуманитарная помощь? Вначале тащили все подряд, заваливали склады носками и пряниками, сейчас этого уже нет?

— К сожалению, есть. Совершенно точно уже давно не нужны на фронте ни трусы, ни носки, ни конфетки, ни окопные свечи. Я рассказываю в своих соцсетях, что это все не нужно, и начинается срач. Прибегают толпы тетушек, которые продолжают все это собирать, и говорят: «А у нас просят трусы. Давайте к 23 Февраля пряничков ребятам пошлем».

Не нужны трусы бойцам, они сами способны это купить. Чем тратить 100 тысяч на носки и трусы, лучше купить один детектор дронов. Потому что он спасет жизни.

Есть пункты сбора, и туда привозят тонны сладкого. Уже эти конфетки из ушей лезут. А потом мне рассказывают, как в госпиталях выкидывают просроченное. Как не знали, куда деть испортившиеся куличи, они же вроде как освященные. На эти деньги можно было бы купить много полезного.

С 2022 года мы помогаем госпиталям. И есть много подсанкционных препаратов, которые Минобороны не может купить. Например, хирургам нужны были специальные нити для операций на глазах. Мы их нашли. Два-три года назад мы бинты и тапки в госпитали передавали, сейчас с этим уже справились.

— С 2014 года ты помогаешь Донбассу, до начала СВО возила гуманитарку гражданским, с 2022 года помогаешь военным. Где ты берешь на это силы, как тебе удается не выгорать?

— Я могу это делать, потому что хорошо переношу стресс. Я бы пошла на фронт, если бы у меня не было двух маленьких детей — санитаркой, да кем угодно. Я не могу быть просто зрителем, когда происходят страшные вещи, погибают люди. Но сейчас для меня максимально возможный вариант — это организация помощи тем, кто воюет.

И я такая не одна. Женщины, которые хотели бы помочь, но в силу наличия детей, ограниченных физических возможностей, в силу возраста, не могут пойти на фронт, но очень эффективны в тылу — это и есть наш пассионарный актив.

— Ты веришь в победу?

— Мы в любом случае выиграем эту войну. Я поняла это еще в 2014 году. Моя задача и задача волонтеров — спасти как можно больше конкретных людей. Чтобы конкретные Ваня и Петя вернулись домой. Все, что мы покупаем, собираем и делаем, — это попытка спасти жизни.