«Пусть злятся, даже матерятся, я в состоянии это вынести»
Она не понаслышке знает, что такое посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), — работала в зоне СВО в Донбассе с мирными жителями, а теперь помогает ветеранам, вернувшимся с войны, пережить прошлое. «Газета» вместе с актером Дмитрием Дюжевым в рамках проекта «Герой по соседству — 2. СВОих не бросаем» побывала в городе Юрьеве-Польском и расспросила клинического психолога Марину Сураеву о том, как лечить последствия травматического стресса и почему здесь так важна поддержка семьи.
«Я что — не мужик? Сам справлюсь!»
С Мариной Сураевой мы беседуем в ее кабинете на первом этаже красивого старинного здания из красного кирпича — архитектурной достопримечательности древнего русского города Юрьева-Польского во Владимирской области. Его построили в 1904 году на средства городских меценатов купцов Мещериных для богадельни на 160 мест. В наши дни здесь размещается Центральная районная больница.
На стенах уютного кабинета, как у всякого серьезного специалиста, теснятся дипломы и благодарности. В шкафу — книги по психологии, социологии, психиатрии, папки с материалами исследований, СВО-2024, СВО-2025… В уголке несколько икон. На столе букет роз и металлический цветок из гильзы 20-миллиметрового снаряда — сувенир из Донбасса. Сюда, чтобы осторожно намекнуть на свои проблемы или, набравшись смелости, честно о них рассказать, приходят ветераны СВО и их родственники.
— Я прекрасно понимаю, что в нашей культуре не принято обращаться к психологам и психиатрам. Многие считают, что это все мракобесие, — Марина Васильевна объясняет сложности общения с пациентами. — А в лечении очень важен уровень осознанности. Если он сам не захочет участвовать в этом процессе, заставить его невозможно.
Мы как воспитываем мальчиков: жаловаться нельзя, ныть нельзя, ты должен справиться сам. Вот и боец так считает: я что — не мужик, что ли? Сам справлюсь! Или другая любимая русская привычка — мы все проблемы запиваем. И тогда добраться до пациента еще труднее.
Марина Васильевна — клинический психолог высшей квалификационной категории с более чем 15-летним стажем. С началом спецоперации она не раз выезжала волонтером в зону СВО, чтобы оказать психологическую помощь гражданским и военным. Совместно с коллегами организовала несколько групп и чатов взаимопомощи ветеранам СВО, членам их семей, тем, кто нуждается в психологической поддержке.
Люди приходят к ней на прием лично или обращаются онлайн, если им так проще. Наработанный опыт Сураева оформила в авторский курс, которым делится с коллегами. Сделано уже много, но предстоит сделать еще больше.
«Готова была работать в любом необходимом качестве»
Марине Васильевне Сураевой 59 лет. Ее родители родом из Пензенской области. Отец — мордвин, мать русская. Таких смешанных браков было немало, ведь в Советском Союзе люди вступали в брак не по национальному признаку, а по любви.
По окончании института, как и десятки тысяч других молодых людей, они отправились по комсомольским путевкам в Казахстан поднимать целину. Марина родилась в Целинограде город на севере Казахстана и до сих пор считает Казахстан своей родиной.
В детстве она мечтала походить на Юрия Сенкевича — знаменитого советского врача, который вместе с норвежцем Туром Хейердалом на папирусной лодке путешествовал по Атлантическому океану, а позднее 30 лет (с 1973-го по 2003-й) вел популярнейшую телепрограмму «Клуб кинопутешествий». В СССР даже была такая шутка — «увидеть мир глазами Сенкевича». Возможно, поэтому Марина Васильевна своей профессией и выбрала медицину.
С распадом СССР в ее жизни, как и в жизнях сотен тысяч русских в бывших союзных республиках, произошли большие перемены. Целиноград переименовали в Акмолу («Белая могила»), а затем в Астану — столицу независимой республики.
— Я любила Казахстан и сейчас еще скучаю по тому советскому многонациональному Казахстану, — рассказывает Марина Васильевна. — Я человек советской закалки, для меня это была одна большая страна. Но потом началась эта странная перестройка. Преподаватель философии говорил нам, что мы оккупанты, а казахские земли исторически простираются вплоть до Московии. Некоторые в знак протеста учебу забросили, а я, наоборот, сдала все на «отлично» и получила диплом фельдшера.
Далеко не все казахи придерживались русофобских взглядов, но из Казахстана пришлось уехать, бросив хорошую квартиру. Так Марина оказалась в Юрьеве-Польском, небольшом районном центре Владимирской области.
В России Сураева закончила Московский психолого-социальный институт, затем прошла переподготовку в Институте имени В.М. Бехтерева в Санкт-Петербурге, став клиническим психологом.
Казахский период жизни многому научил Марину Сураеву. Когда на Украине случился майдан, она уже хорошо понимала, чем это все может закончиться:
— В 2013 году я ездила во Львов, и уже тогда меня поразило отношение к России в целом. В сувенирных лавках лежали футболки, бейсболки, брелочки с надписями «Дякую тобi, Боже, шо не москаль», «Москаляку на гиляку» и тому подобные.
Когда в феврале 2022 года началась спецоперация, Марина Васильевна сразу же решила, что оставаться в стороне не имеет права — отправила заявку на работу в качестве медика-волонтера в зоне СВО и выехала в Мариуполь с группой «Врачи вместе с Донбассом».
Почему я туда поехала? Вы знаете, вот банальное чувство патриотизма. Понимала, что не могу воевать с оружием, но у меня еще много сил и нет маленьких детей. Я считала, что молодые женщины должны воспитывать наше новое поколение, а у меня есть возможность и силы. И второй момент — я хотела быть примером своим детям.
— Это хорошо, ходить с портретом деда на 9 Мая, но ты попробуй сделать что-то здесь и сейчас. Я считаю, что это мой долг перед моими предками — один мой дед погиб под Смоленском, другой прошел всю войну и был ранен. И и я спросила себя: а ты кто в этой истории и что ты можешь? Заявку подавала как психолог, но поскольку у меня есть медицинское образование, была готова была капельницы ставить, утки выносить.
Подвал, где она пряталась, расстрелял украинский танк
В 2022-м и 2023-м Марина выезжала в зону СВО трижды — в Мариуполь, в Донецк, в Луганск — взяв месячный отпуск.
В Мариуполе в группе было 11 врачей: хирурги, терапевты, акушерка, невролог, стоматолог и медицинский психолог. Жили в той же больнице, где и работали по графику 24 на 7. В психологической помощи нуждались все: гражданские и военные, взрослые и дети, но больше всего сами медработники — местные люди, потерявшие дом и близких, но продолжавшие работать на износ, помогая остальным.
Марина вспоминает, как в больницу приползла еле живая женщина в разорванной грязной одежде, крови и синяках. Подвал, где она пряталась, расстрелял украинский танк. В живых, кроме нее, осталось всего двое. Несколько дней она отлеживалась в больничном коридоре, а потом в ней узнали врача этой самой больницы. Она поднялась и стала помогать раненым.
Но отпуска заканчивались и нужно было возвращаться на работу в больницу. И тогда Марина Васильевна решила, что эффективно помочь участникам СВО она может и на своем обычном рабочем месте. Тем более что у ветеранов спецоперации оказалось немало проблем, с которыми следовало работать опытному психологу. В первую очередь это относилось к посттравматическому стрессовому расстройству (ПТСР).
«Умом он понимает, что летит птица, но срабатывает ощущение, что в небе дрон»
Острое и хроническое посттравматическое стрессовое расстройство или его отдельные проявления, а также депрессивные и тревожные расстройства, различные нарушения адаптации, злоупотребление алкоголем и наркотиками, социопатия — далеко не полный список проблем, с которыми приходится сталкиваться психологам и психиатрам, работающими с ветеранами войн.
Сразу оговоримся, у большинства ветеранов этих расстройств нет или они носят незначительный характер и никак не влияют на их возвращение в мирную жизнь. Нужно помнить, что диагноз ПТСР может поставить только психиатр и только после обстоятельного клинического обследования. К сожалению, с началом СВО термин ПТСР начали использовать люди, не обладающие достаточной квалификацией и знаниями в этом вопросе. В том числе и в СМИ.
Критерии диагностики ПТСР впервые были опубликованы в 1980 году Американской психиатрической ассоциацией. И с тех пор приняты в большинстве стран мира.
Посттравматическое стрессовое расстройство возникает в результате психической травмы или события (live stress event), выходящего за рамки обычного опыта и являющегося тяжелым стрессом для любого человека.
В качестве примера приводятся: серьезная угроза для жизни или здоровья, серьезный ущерб или угроза для жизни (здоровья) детей, близких родственников, друзей, внезапная потеря дома, имущества, наблюдение за другим человеком, умершим или серьезно пострадавшим.
Психическая травма, вызвавшая ПТСР, повторно переживается пострадавшим в следующих формах:
(1) постоянные или эпизодические угнетающие воспоминания;
(2) частые повторные угнетающие мысли, связанные с травматическим опытом;
(3) внезапное ощущение того, что «событие» и то, что ему предшествовало, повторяется вновь (включая ощущения, иллюзии, галлюцинации, диссоциативные эпизоды — флешбеки, в том числе просоночные или вызванные интоксикацией);
(4) значительное психологическое угнетение в случаях, когда текущие события напоминают или символически связаны с психической травмой (событием), включая предметы, даты (годовщины) и т.д.
О посттравматическом стрессовом расстройстве говорим с клиническим психологом Мариной Сураевой.
— Когда вы начали заниматься посттравматическим стрессом? Это было еще до СВО или уже после начала спецоперации?
— ПТСР не равно понятию война. Это общий диагноз, который означает, что какие-то очень сильные жизненные потрясения повлияли на психику человека. Например, смерть близкого человека, какая-то катастрофа, насилие, даже тяжелый развод… Со всем этим мне приходилось работать. Но сейчас мы выделяем так называемый боевой стресс или травматический расстройство в результате боевых действий.
— С какими проявления посттравматического стресса вам приходилось сталкиваться в зоне СВО?
— Я работала с разными контингентами. В первый раз это были обычные жители Мариуполя. Преобладали тревога, подавленность, различные страхи. В Луганске я работала в госпитале с ранеными. Признаки ПТСР были в виде нарушений сна, кошмарных сновидений, флешбэков, разного рода фобий. Люди боялись выйти во двор, находиться на верхнем этаже. У некоторых наблюдались вспышки гнева.
— Понятие «флешбэк» часто используется в массовой культуре, но далеко не все понимают, что оно на самом деле означает. Тем более русского синонима этому слову подобрать так и не удалось. Расскажите об этом расстройстве подробнее.
— Флешбэк — это когда человек возвращается в состояние той реальности, в которой у него произошел травматический стресс. Поводом для возникновения флешбэка могут быть самые разные внешние раздражители: резкий звук, хлопок петарды, пролетающий мимо самолет, какой-то зрительный образ или запах… Некоторые не едят мяса, потому что его запах возвращает их в травмирующую ситуацию. В результате у человека появляется ощущение, что он снова находится в состоянии, в котором получил психическую травму. Возникает паника.
— Чтобы было понятнее, приведите конкретный пример.
— Пришел ко мне боец. Происходило это, как они говорят, «на территории большой земли», то есть не близко к фронту и не в ситуации опасности. И он мне говорит, что всю жизнь был достаточно смелым человеком. Знаете, есть такие мальчишки, которые могут ввязаться в любую драку, защитить кого-то, защитить себя. А сейчас он боится. Я спрашиваю: чего ты боишься конкретно? Он начинает перечислять. Например, птиц. Умом понимает, что летит птица, но возникает ощущение, что в небе дрон. Пугают уличные звуки — он все время ждет прилетов. И вместе с тем он старается спать днем, потому что ночью его пугает тишина. В полной тишине он постоянно ждет опасности. И так плохо, и так…
— Как лечить последствия травматического стресса?
— Это очень длительный процесс и не такой простой, как нам бы хотелось. Если раньше на лечение ПТСР по стандарту отводилось 90 дней, то сейчас — 325. Сюда входит и реабилитация, и курортное лечение, если оно необходимо. Диагноз ПТСР ставит психиатр, и он же решает какая именно помощь необходима конкретному человеку. В одних случаях это фармакологическое лечение, если, например, необходимо помочь справиться человеку с бессонницей, в других — нужна помощь психолога, а если появляется склонность к алкогольной или наркотической зависимости, то подключается еще и нарколог.
— Как работает психиатр — понятно. Есть симптомы психического расстройства и есть фармакологические препараты на них воздействующие. А в чем состоит работа психолога?
— Психологическая составляющая заключается в переработке травмы. Человек с сильной нервной системой, прошедший через боевую психотравму, тоже находится в стрессе, но он сможет из него выйти с минимальной помощью. А у других людей, к сожалению, развиваются острые состояния. Опасность исчезает, но страх и напряжение человека не отпускают. И в этом случае мы работаем над тем, чтобы переработать этот опыт, не попытаться его забыть или вытеснить из памяти, а ослабить его негативное воздействие.
Первая задача — дать людям возможность выговориться, сбросить напряжение негативных эмоций. Пусть злятся, ругаются, даже матерятся, я в состоянии это вынести. Считается, что чем быстрее это произойдет, тем легче бойцу будет пережить военный опыт, не загоняя его глубоко внутрь, где он станет медленно его разрушать.
Американцы, исследовавшие «поствьетнамский синдром», настаивали на том, чтобы первая встреча с психологом проходила сразу же после боя, потому что экстренная помощь тем, кто только что вернулся с передовой, позволяет «поймать» ПТСР в самом начале.
Затем можно уже приступать к более глубокой и детальной работе. Нужно помочь человеку привести в порядок его нервную систему. Способы могут быть разные. Мы применяем различные телесные техники, релаксационные. Выбор зависит от симптоматики и того, в какой парадигме работает специалист.
«ПТСР — это не что-то, что само собой пройдет, как насморк…»
— Раньше выделяли острое посттравматическое стрессовое расстройство и хроническое. Вы говорите, что лечение продлили на 325 дней. Но как я понимаю, хроническое ПТСР может длиться гораздо дольше.
— Конечно. Острое — это тогда, когда вы близко к событию. Но бывают случаи, когда ПТСР начинает проявляться через несколько месяцев или даже лет после события.
— Получается, что человека с боевым ПТСР необходимо лечить годами?
— Это вопрос индивидуальный. Диагноз ставит психиатр, а не психолог. И на основе многих-многих факторов. Возможно, какие-то люди будут наблюдаться более длительный срок. ПТСР — это достаточно широкий диагноз. Туда может входить много-много чего. Есть бойцы, которые обращаются не с ПТСР, а с фобическими либо с тревожными расстройствами, с проблемами адаптации. Хотя теперь все это тоже стали называть ПТСР.
— От чего зависят сроки лечения ПТСР?
— Если человек понимает, что проблемы, вызванные ПТСР, мешают ему нормально жить, он будет стремиться к выздоровлению, и тогда все получится быстрее. Тут очень важна поддержка семьи.
А если сработает любимая русская привычка все проблемы заливать алкоголем, то к одной беде добавится другая. Вначале человек будет пить, чтобы избавиться от тяжелого состояния, а потом это перейдет в химическую зависимость.
— Как сегодня организована помощь тем, кто возвращается со спецоперации с подобными проблемами?
— В здравоохранении мы работаем по определенным регламентам. Любая психологическая и психиатрическая помощь, если человек не опасен для окружающих, добровольна. Если у вас фобия, но вы не хотите обращаться к врачу, кто вас заставит? При этом я прекрасно понимаю, что в нашей культуре не принято обращаться к психологам и психиатрам. Да и профессии эти стигматизированные.
— И как с этой бедой справиться?
— Нужно давать больше информации — через интернет, через различные группы, которые ведут специалисты, в СМИ. И тогда у людей сложится понимание, что ПТСР — это не что-то, что само собой пройдет, как насморк…
И учтите, человек, нуждающийся в помощи, может сам этого не осознавать. В состоянии стресса восприятие искажено, или, как мы говорим, нарушена критичность. Он не критичен к своему состоянию, не понимает, что с ним происходит. Они же не все такие интеллектуальные, закончившие по несколько вузов, разбирающиеся в психологии. Это обычные люди с разным уровнем подготовки, разными характерами.
В этом случае помочь может семья. Я очень часто пишу: не ждите обращения именно от бойца, что вот он придет и скажет: у меня тут флешбэк… Может да, а может, нет. Значит, члены семьи должны обратиться к специалисту, спросить, чем и как бойцу помочь, каким-то образом мотивировать его прийти все-такие на прием лично.
«Нам, психологам, работать еще очень-очень долго придется»
— С чем еще, кроме ПТСР, вам приходится сталкиваться в работе?
Война — это страшное дело, но очень многие хотят вернуться в зону боевых действий. Понятно, что причины у всех разные, но даже те, кто искренне стремился начать жить обычной мирной жизнью, устроиться на работу и так далее, вскоре решают вернуться на войну. Или хотя бы работать инструктором в лагерях подготовки. И таких больше половины.
Приведу пример. Боец две недели с ранением ног пролежал в окопе с 200-м. Интенсивность боев не давала возможности что-то предпринять, и состояние у него было такое, что он не мог ничем себе помочь. Говорит, что уже думал застрелиться. Но его нашли. Он увидел две каски и крикнул из окопа, что русский. Говорит, либо уж я их, либо они меня. У него автомат был взведен. Его эвакуировали, отправили в госпиталь, там я его и встретила.
И вот, после всего, что он пережил, после госпиталя он вернулся на фронт. Пошел второй раз воевать. И выжил. Позвонил мне 9 мая и говорит: «Марина Васильевна, я обещал выжить — я выжил!»
— Когда закончится СВО, множество людей со специфическим, боевым опытом должны будут вернуться в мирную жизнь…
— Это будет очень тяжелое время для всех. Но особенно тяжелое именно для нас, специалистов. Хирурги будут уже не востребованы. Эти раны быстро заживут, в отличие от ран душевных. Уже сейчас я веду в группе чат специалистов, и наша задача подготовиться к этой встрече. Многие психологи сейчас хотят работать в этом направлении, и они понимают, что эту проблему мы получим не на 325 дней и не на год.
Наивно полагать, что все вернувшиеся с войны дружной толпой пройдут психотерапию и все остальные адаптационные и реабилитационные мероприятия. Часть бойцов никуда не пойдет, другие будут искать способ реализации своего опыта. Это может быть и криминал, и уход в себя. Или как в фильме «Москва слезам не верит» — «я уже давно не хоккеист, но все живу этими победами».
Что говорит нам опыт Великой Отечественной войны? Если человек воюет, то он должен понимать — за что? Если результат не очевиден, то это плохо. Это примерно то, что было после Афгана и после Чечни. А когда есть Триумфальные ворота в Москве или флаг над Рейхстагом, тогда люди понимают эту логическую точку. Они возвращаются домой героями. И это совершенно другая адаптация. Больше всего боюсь финала по типу «договорняк». Простите, я не политик, говорю, что думаю. Но я понимаю, что нам, психологам, работать еще очень-очень долго придется.
За время работы с ветеранами СВО у Марины Васильевны сформировалось несколько групп «по интересам». «Психологическая гильдия Марины Сураевой» — это сообщество профессиональных психологов, объединенных общей целью — помогать вместе. В этой группе они обмениваются опытом, делятся наработками, помогают друг другу в особо сложных случаях.
Для женщин, чьи близкие ушли на СВО, пропали без вести или погибли, был создан чат «Психологическая гостиная Марины Сураевой». Постепенно в эту группу вошли и женщины с другими социально-психологическими проблемами. Стали возникать контакты и развиваться способы взаимопомощи участников.
Там же, в Телеграме, был создан чат «Привал — бар», рассчитанный исключительно на военнослужащих (мужчин и женщин) — участников СВО. Для тех, кто воюет, кто лечится в госпиталях и кто уже вернулся, но «ранен телом и душой».
Еще одна группа «Военный психолог — черное и белое» была создана в VK для людей, которым важна тема военной психологии и психологии человека, прошедшего через боль и страдания, нуждающегося в психологической помощи, общении и взаимодействии, чтобы справиться с этим вместе. На основе этого проекта возник авторский онлайн-курс по клинической психологии. Его задача — дать психологам, не имеющим достаточного опыта работы с боевой травмой, клинические основы того, с чем им придется работать.