Вернер Херцог, режиссер, 70 лет
Первые мои 11 фильмов я снял на украденную камеру. Она принадлежала институту, который был предшественником Мюнхенской киношколы. Камеру давали молодым, подающим надежды режиссерам, но мне ее почему-то не давали. Однажды я очутился в помещении, где хранилось оборудование для съемок — камеры и все такое прочее, — и вдруг я понял, что я один там, в течение 10 секунд там никого больше не было. Я схватил самую лучшую и свалил. На эту камеру я снял 11 фильмов, включая «Агирре, гнев Божий». Так что если вы хотите стать кинематографистами, не ждите разрешений или аппаратуру, их можно получить и самостоятельно.
Самая большая трудность — это одиночество. В джунглях на съемках «Фицкарральдо» со мной была тысяча человек, но через две недели уже ни один из них не верил, что я смогу перетащить пароход через гору. Ко мне приходили целые делегации и просили отказаться от съемок и разъехаться по домам. Единственным, кто сохранял полное спокойствие, был я. Очень тяжело было двигаться дальше. Пароход гигантских размеров нужно было тащить на тросах размером с мою ногу, а они лопались от такой нагрузки. В какой-то момент я остался один. Со мной не было никого, абсолютно ни одного человека. Возможно, формы этого одиночества будут не столь драматичны, но их все равно нужно принять. Не нужно быть глупым. Нужно ясно смотреть на вещи. Когда у вас есть четкое представление того, что вам нужно, это помогает вам привлечь на свою сторону, убедить в своей правоте людей, которые помогут вам.
Богдан Конопка, фотограф, 59 лет
Каждый фотограф ищет себя в течение всей своей жизни. Конечно, бывают случаи, когда личность полностью формируется уже в подростковом возрасте, но обычно поиски себя продолжаются всю жизнь. Я прожил в Польше 36 лет. Тогда никто не знал, что такое фотография. Она не была в моде, поэтому мне много приходилось искать. Сначала я нашел свои сюжеты. На это ушло примерно 2 года. В молодости я был очень заносчивым, никого не хотел слушать, а потом понял, что ничего не знаю. После того, как я это понял, я начал учиться у своих знакомых фотографов, начал читать, стал скромным и покорным. Чтобы учиться фотографии, нужно смотреть на чужое искусство. Я говорю не только про фото, но и про театр и живопись, например. Я есть то, что я ем, что я слышу, что я вижу. Это как в песне: «Каждый слышит, как он дышит».
Есть очень важная для меня фотография несанкционированной властями демонстрации «Солидарности». Митингующие смотрят на меня в объектив, и в их лицах читается ненависть. У этой съемки были тяжелые последствия. Мне сломали семь ребер, сломали мой фотоаппарат. Восстановиться удалось только через несколько месяцев. Этот эпизод научил меня тому, что невозможно заниматься фотографией и не попадать в сложные ситуации. Бывают такие случаи, когда абсолютно весь мир против фотографа.
Под властью денег, под властью моды фотография меняется. Спрос рождает предложение, и постановочная фотография, далекая от реальной жизни, ценится больше. Именно в силу экономических причин. Постановочная фотография не может быть документальной, потому что она свидетельствует исключительно о внутреннем мире художника. Она далека от реальной жизни. Да, конечно, постановочная фотография может затрагивать какую-то актуальную тему, но это не отпечаток реальности. Я никогда не скажу: «Так было». Я могу сказать: «Это было». А в театре мы не можем сказать, ни что так было, ни что это было. Этого не было. Это был театр. Я не имею ничего против постановки, манипуляций с «Фотошопом». Да что угодно можно делать! Это имеет право на существование и может быть очень интересным, но я просто хочу запечатлеть вещи такими, какие они есть. В моих фотографиях, конечно, тоже не абсолютная реальность, потому что всегда существует интерпретация через видение художника. Абсолютной реальности, наверное, невозможно добиться, но я стараюсь как можно более близко подобраться, как можно меньше вмешиваться и снимать то, что есть.
Стив Джобс, cооснователь компании Apple, умер в возрасте 56 лет
Иногда жизнь бьет вас кирпичом по голове, но не теряйте веры. Я убежден, что смог продолжать только потому, что я любил то, что делал. Найдите то, что вы любите, найдите тех, кого вы любите. Ваша работа будет занимать большую часть вашей жизни, и есть только один способ получать от нее удовлетворение – верить в то, что у вас отличная работа. И есть только один способ работать на отличной работе – любить то, что вы делаете. Если вы не нашли еще того, что вы любите, ищите и не останавливайтесь. Как и со всеми делами, которые связаны с велением сердца, вы поймете, когда найдете его. И с годами оно будет становиться для вас все лучше и лучше, поэтому ищите и не останавливайтесь.
Когда мне было 17 лет я прочитал что-то вроде: «Если вы живете каждый день так, как будто он последний, однажды вы окажетесь правы». Это произвело на меня впечатление. И в течение следующих 33 лет я каждое утро смотрел на себя в зеркало и задавался вопросом: «Что если сегодня последний день моей жизни? Хотел бы я делать то, что буду делать сегодня?». И если на протяжении многих дней ответом было «нет», я знал, что нужно что-то менять. Мысль о том, что я могу вскоре умереть — самый важный из имеющихся у меня инструментов, помогающих принимать решения в жизни, потому что всё: все чужие ожидания, вся гордость, весь страх перед трудностями или провалом — все эти вещи отступают перед лицом смерти, оставляя только то, что действительно важно. Помните, что знание о том, что вы умрете — это лучший способ избежать мыслей о том, что вы что-то теряете. Вы уже обнажены, поэтому нет причин не следовать велению своего сердца.
Джей Джей Йохансон, музыкант, 42 года
Для меня не так уж важно создавать что-то новое. Мне важно сделать что-то, что именно я раньше не делал. Я знаю, что многие из моих работ созданы под влиянием того, что было в прошлом. Не нужно думать о новом. Нужно думать об исследовании, о движении вперед. Не нужно думать о том, как производить то, чего не было раньше. Просто изучайте то, что вы не делали раньше.
Единственный мой совет: если вы хотите быть успешным, делайте то, в чем вы нуждаетесь. Делайте только то, что нужно именно вам, а не кому-то другому. Сосредоточьте свое внимание на том, что вы хотите делать. И не важно, нравится ли это кому-то еще или нет. И мой единственный совет для повседневной жизни — это то, к чему я сам сейчас хочу стремиться. Я хочу быть хорошим мужем моей жене, хорошим отцом своему сыну, хорошим сыном моим родителям и хорошим другом моим друзьям. И это все.
Зденек Миллер, мультипликатор, умер в возрасте 90 лет
Все началось в третьем классе. Учитель как-то сказал: «Найдите в азбуке картинку с Ржипом (гора Ржип (Říp) — священное для чехов место, где, по преданию, праотец Чех поселил свое племя после долгих странствий — прим. ред.) и этот Ржип нарисуйте». Примерно через час он обошел класс, посмотрел, что у кого вышло. Около моей парты он остановился, долго смотрел на мой рисунок, а потом вышел из класса. Через пять минут дверь открылась, вошли шестеро учителей, подошли ко мне, встали вокруг моей парты, посмотрели на мой Ржип и как следует меня похвалили. Эта похвала направила меня раз и навсегда. С тех пор я не выпускал карандаш из руки, рисовал и рисовал. И так всю жизнь. С двадцати до шестидесяти лет я рисовал по шестнадцать часов в день.
В первом мультфильме Кротик говорил. Закончив его, я снова отправился в Венецию (свой судьбоносный город) и на этот раз получил наконец главный приз. Это распахнуло передо мной многие двери. Руководство студии захотело, чтобы я снял еще два фильма про Кротика. Я и снял, по-прежнему полностью сам, фильмы «Крот и машинка» и «Крот и ракета». Они побывали на разных фестивалях и привлекли внимание немецкого телерадио. Им так понравился Кротик, что они пришли ко мне и сказали: «Хотим 12 серий с Кротиком». Конечно же, я был счастлив, но, с другой стороны, я не знал, как справиться со всем этим. Сложнее всего было со сценариями, и я пригласил к сотрудничеству нескольких авторов: Ивана Климу (он сейчас известный писатель), пани Доскочилову и сценариста студии «Баррандов» Новотного. Мы сделали 12 мультфильмов, но в них Кротик уже не говорил, потому что иначе немцам пришлось бы его дублировать. Остались лишь звукоподражания: крот смеется или, например, удивляется. Как раз тогда мои дочки были маленькими, у них был замечательный детский смех. Я его записал и использовал для озвучки. Этот смех я копировал и для всех последующих серий, так что вы до сих пор в каждой части можете слышать, как смеются мои дочери.
Я всегда старался не изменять таланту, который открылся во мне на заре жизни. Я знал одного выдающегося скрипача, это был человек огромного дарования, но он начал пить и погубил себя. Он похоронил дар, который получил от Бога. Я же хотел вернуть Богу столько, сколько мог.
Андрей Звягинцев, режиссер, 48 лет
Я стал ощущать себя режиссером, наверное, после Венеции, потому что в Венеции случилось что-то невероятное, то есть я вдруг услышал, что то, что я делаю, имеет значение. Имеет значение — не больше и не меньше. Это уже достаточный стимул, чтобы самому себе сказать: «Ты занимаешься своим делом». И уже дальше можно никого не слушать, дальше это все не имеет никакого значения. Чем дальше я живу, тем больше я понимаю, что все — только мнения. Только мнения. Нет больше ничего, кроме того, что ты создаешь. Ты творишь мир из ничего, из пустоты. Он материализуется. Пусть он всего лишь навсего в кинобудке на пленке, но если он имеет отражение, если он попадает в сердца, в умы людей, значит он существует. Все остальное — мнения. Есть мнения, которым ты доверяешь, потому что ты видишь, с кем имеешь дело. А есть просто мнения, которые нужно пропускать мимо.
Мой самый нелюбимый вопрос — «Что вы хотели сказать?». Говорить, о чем фильм, совершеннейшая бессмыслица, потому что если кому-нибудь непонятно, о чем фильм, мои слова о том, о чем же этот фильм, только девальвируют это сообщение. Это первое. А второе — они совершенно напрасны, они ничего не добавят, эти слова. «Вот о чем вы хотели сказать в вашем фильме?» Руки опускаются, потому что уже все сказано. Фильм — это и есть говорение. Еще мне одна фраза очень нравится. Я не так давно ее услышал. «Не только мы смотрим фильмы, но и фильмы смотрят нас». Это абсолютная истина. В том смысле, что в том, что мы смотрим, мы на самом деле видим самих себя.
Иной раз ты не можешь сформулировать. Есть такая надежда и иллюзия, что режиссер все знает. Ничего подобного. Он также абсолютно впотьмах куда-то движется, как и актер.
Артур Митчелл, хореограф, 78 лет
Я родился в Гарлеме. В моей семье было пятеро детей. Я старший. Никто из моих родственников никакого отношения к театру не имел. Мой отец, например, был бригадиром в группе уборщиков. Я не помню, когда почувствовал, что у меня есть склонность к танцу, но мне кажется, что всегда я сначала двигаюсь, а потом уже говорю. Когда я начал заниматься танцами, то понял, что получаю от них то, чего не получаю ни от чего другого. Это что-то очень особенное, как будто вырастают крылья.
В июле 1968 года я основал школу балета для чернокожих. Школа первоначально состояла из двух танцовщиков и тридцати детей. Многие смеялись надо мной. Мол, балет — это европейское искусство, эти дети его не поймут, балет не для них. Но через два месяца у меня в школе было 400 детей, а через 4 месяца их было уже 800. Профессиональными танцовщиками становились, конечно, не все, но мы таким образом сформировали еще и аудиторию. Знаете, как я привлекал мальчишек к себе в школу? Они же все играли в баскетбол. Я говорил: «У тебя какой рост? 5 футов и 5 дюймов? Я тебя так научу прыгать, что ты будешь играть лучше тех, кто выше тебя».
В феврале 1969 года я решил основать на базе школы Театр танца Гарлема. Мы стали развивать в нем неоклассический балет. У него была классическая основа, но в то же время он был и современным. Мы старались к классической основе добавить свою динамику, которой люди раньше не видели. К примеру, в известном балете на музыку Стравинского «Жар-птица» мы перенесли действие на мифический остров в Карибском море. Для чего? Для того чтобы наши темнокожие танцовщики могли это танцевать и выглядеть естественно. Люди, посещающие выступления Театра танца Гарлема по всему миру, обычно очень удивлены, потому что они никогда не видели такого раньше. В чем особенность нашей труппы? В том, что мы все объединены общей верой в то, что мы можем делать что-то, чего раньше никто не делал. В школе мы пытаемся донести до учеников одну простую идею: «На сцене вы должны сотворить чудо».
