Светоч демократии
Фултон — это крошечный городок в штате Миссури, главной достопримечательностью которого является Вестминстерский колледж — гуманитарный университет, ранее принадлежавший Пресвитерианской церкви США. Университет этот считается уважаемым и приличным, но не чета Гарварду или Принстону.
Поэтому, на первый взгляд, трудно понять, почему во время послевоенной поездки по США Уинстон Черчилль решил произнести эпохальную речь именно здесь.
Объяснений этому несколько. Прежде всего, в США он прибыл уже не как премьер-министр, а как глава оппозиции и частное лицо. Во-вторых, колледж сам попросил его прочитать лекцию по международным отношениям. В-третьих, Миссури был родиной американского президента Гарри Трумэна, а его близкий друг — военный советник Гарри Воган — учился в Вестминстере, поэтому сам глава США хотел устроить выступление именно там. В итоге он лично написал Черчиллю приглашение с просьбой о лекции там и заодно составил ему компанию.
Первая половина речи была посвящена постановке проблемы. По мнению экс-премьера, простым людям всего мира, живущим по квартирам и коттеджам, грозило две опасности — война и тирания. Ужасы только что закончившейся Второй мировой не нуждались в долгих пояснениях, и лектор рассчитывал, что созданная ООН предотвратит их повторение, станет подлинным Храмом Мира. А у этого храма должны быть хранители, они же шерифы и судебные приставы. Поэтому Черчилль предложил государствами мира передать ООН несколько дивизий и эскадрилий, — но не американо-британскую атомную бомбу.
Далее Черчилль перешел ко второй угрозе — тирании — и много говорил об особой роли англосаксонских народов, которые с незапамятных времен привержены идее прав человека. Право избирать свою власть и форму правления на честных и несфальсифицированных выборах, свободно писать и говорить, право на справедливое судебное разбирательство — все это, по мнению экс-премьера, были не просто реалии жизни в США и Британии. «Таково послание британского и американского народов всему человечеству. Давайте же проповедовать то, что мы делаем, и делать то, что мы проповедуем», — говорил он.
Но дальше, отойдя от общих положений и идей, лектор затронул более мрачную конкретику. По его словам, недавняя победа союзников над нацизмом омрачена тем, что она не принесла свободу Европе. При всем его личном уважении к «доблестному русскому народу и маршалу Сталину», нельзя смолчать о нынешнем положении дел, об опустившемся железном занавесе, говорил Черчилль.
От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике через континент опустился железный занавес. За этой линией находятся все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы. Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест и София — все эти знаменитые города и их население находятся в том, что я должен назвать советской сферой влияния, и все они в той или иной форме подвержены не только советскому влиянию, но и очень высокому, а во многих случаях и возрастающему контролю со стороны Москвы. Только Афины — Греция со своей бессмертной славой — свободны решать свою судьбу на выборах под наблюдением Великобритании, США и Франции.
После этого бывший премьер начал описывать коммунистическую угрозу, нависшую над Европой.
В чем заключался железный занавес?
Согласно Черчиллю, цели у СССР и западных союзников во Второй мировой войне оказались разными. Запад боролся против агрессивных режимов и тирании, поэтому конечной целью считал установление в Европе, как и во всем мире, демократической системы правления, которая бы обеспечила мир и сотрудничество между странам. СССР же, вместе с коммунистическими партиями, отнесся к войне как к возможности нарастить свою мощь, усилить контроль и создать плацдарм для дальнейшей экспансии.
Как утверждал британский экс-премьер, во всех восточноевропейских странах, занятых Красной армией в ходе войны, кроме Чехословакии, пришли к власти тоталитарные, полицейские режимы, управляемые из Москвы. В Германии, которая была разделена между союзниками и оккупирована, СССР создавал коммунистическую партию с очевидной целью предать ей власть и лидерство. Это, помимо прочих проблем, создавало трудности в оккупированной западной Германии и давало немцам возможность лавировать между двумя сторонами. Наконец, поощряемое Москвой, польское марионеточное правительство проводило жестокую и полномасштабную депортацию немцев с территорий, которые были отторгнуты от Германии.
Это явно не та освобожденная Европа, за которую мы сражались. И не Европа, обладающая необходимыми предпосылками для создания прочного мира.
Советские амбиции, говорил бывший премьер, не ограничиваются территориями, занятыми Красной армией в боях Второй мировой. Он упоминал и об отказе СССР уходить из северного Ирана, оккупированного совместно с Великобританией ради обеспечения безопасности поставок по ленд-лизу; о внезапно возникших претензиях к Турции и попытке потребовать у нее проливы из Черного моря в Средиземное; о претензиях югославского коммуниста Тито на территорию Италии — в 1945 году из Триеста югославских бойцов пришлось, по сути, выгонять силами 2-й Новозеландской дивизии; о том, что отбитые Красной армией у Японии территории Китая отойдут не китайскому правительству, а коммунистическим повстанцам Мао Цзэдуна.
По всему миру коммунисты создают пятые колонны, которые ведут подрывную деятельность и подчиняются командам из Москвы, говорил Черчилль.
Все это создавало, по его мнению, мрачную атмосферу, напоминающую ту, что бытовала на Западе после Первой мировой войны. То была эпоха безграничной уверенности в том, что войн больше не будет, веры в международное право и институты. Из 1946 года эти мечты выглядели смехотворно — но, считал бывший премьер, ситуация повторялась. Несмотря на мечту о пацифистской утопии, над континентом навис призрак нового конфликта.
«Я не верю, что Россия хочет войны. Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин», — говорил Черчилль.
В связи с этим Западу требуется проснуться и перестать вести себя так, будто он играет в бридж в джентельменском клубе или плетет политические интриги в английском парламенте, призывал экс-премьер. Единственный способ избежать новой всемирной бойни, по его словам, — быть непоколебимо твердыми.
Из того, что я наблюдал в поведении наших русских друзей и союзников во время войны, я вынес убеждение, что они ничто не почитают так, как силу, и ни к чему не питают меньше уважения, чем к военной слабости. По этой причине старая доктрина равновесия сил теперь непригодна. Мы не можем позволить себе — насколько это в наших силах — действовать с позиций малого перевеса, который вводит во искушение заняться пробой сил. Если западные демократии будут стоять вместе в своей твердой приверженности принципам Устава Организации Объединенных Наций, их воздействие на развитие этих принципов будет громадным и вряд ли кто бы то ни было сможет их поколебать. Если, однако, они будут разъединены или не смогут исполнить свой долг и если они упустят эти решающие годы, тогда и в самом деле нас постигнет катастрофа.
Заканчивалась речь довольно странной тирадой о том, что с Москвой еще можно добиться взаимопонимания, работая под эгидой ООН. Это будто бы противоречило сказанному ранее: ведь если коммунисты якобы грезят о тоталитарной власти над миром, то о каком взаимопонимании с ними может идти речь, под эгидой хоть ООН, хоть Ватикана.
Возможно, Черчилль рассчитывал на смягчение режима и отказ от планов мирового господства, но не стал проговаривать это вслух. Возможно также, что он не хотел, чтобы его лекция по международным отношениям выглядела как призыв готовиться к тотальной войне и записываться в армию — потому смягчил концовку.
Это смягчение явно не помогло, и до самой смерти Иосифа Сталина советская пропаганда сравнивала Фултонскую речь с речами Гитлера: будто Черчилль пообещал завоевать мир для англосаксонской расы господ.
Был ли Черчилль прав?
Выступление британского экс-премьера состояло из двух частей, фактической и оценочной. С точки зрения фактов к ней можно придираться и указывать на неточности, но в общих чертах это была правда.
СССР действительно установил по всей Восточной Европе коммунистические правительства. Сделано это было разными путями — где-то фальсифицировали выборы, где-то просто компартия приходила к власти силой оружия, как в Югославии. Даже в Чехословакии, отдельно упомянутой Черчиллем стране, которая была островком демократии за железным занавесом, в 1948 году СССР устроил государственный переворот и привел к власти сталинистов. Демократия сохранилась лишь в Австрии, но СССР никогда не имел ни полного контроля над ней, ни возможности передать коммунистам ее жизнеспособный кусок.
СССР правда создал в северном Иране сепаратистские коммунистические правительства и защищал их от тегеранских властей силой Красной армии: как только она ушла, сепаратистов казнили. Территориальные претензии к Турции, которые в итоге привели ее в НАТО, пограничные споры Италии с Югославией — все это общепризнанные исторические факты.
Черчилль ошибался в ряде мелочей — например, считал Тито подконтрольным Москве, хотя тот сам был более радикальным коммунистом, чем Сталин, и имел куда более экспансионистские планы. С Москвой Тито поссорился, как только Сталин попытался им командовать, и с тех пор Югославия застряла между Востоком и Западом.
Совсем лукавил бывший британский лидер, когда пытался представить США и Великобританию наивными идеалистами, мечтающими только о добре и свободе. Британия на тот момент все еще правила огромной империей, жители которой в большинстве своем не выбирали ни правительство, ни парламент. США за всю первую половину XX века успели прославиться в Центральной Америке политикой «большой дубинки», суть которой сводилась к избиению этой дубинкой маленького и слабого контрагента до достижения результата — например, пока бананы не начнут стабильно поступать на американский рынок по выгодным ценам.
Оценочную же часть выступления Черчилля невозможно проверить, и отношение к ней зависит от точки зрения. То, что для британцев было железным занавесом, для коммунистов было диктатурой пролетариата — прогрессивного производящего класса. То, что на Западе называлось тоталитарным полицейским государством, в глазах сталинистов было защитой от капиталистического влияния. Как писал другой идеолог Холодной войны, американский дипломат Кеннан, большевики видят политику как последнюю, апокалиптическую битву коммунизма и капитализма, в которой СССР обязан, как минимум, уцелеть, и потому собирает все доступные ресурсы.
Так что, в конечном итоге, прав Черчилль или нет, зависит от взглядов слушающего. Если ему нравятся колхозы, бараки и коммуналки, Госплан, ГУЛАГ, газета «Правда» и другие атрибуты коммунизма в прочтении Сталина, то Черчилль — лжец и клеветник. Если же нет — то нет.
