Крестьянский суд
О русских крестьянах написано множество небылиц: об их преклонении перед государством, об их крайнем коллективизме, о суровости, — либо, наоборот, доброте. Их реальный облик сложно свести к какому-то стереотипу, но одной из доминирующих черт в коллективном характере крестьянской общины была потребность держать контроль над жизнью в своих руках, не полагаясь на абстрактные конструкции вроде государственных законов и на помощь людей, которых они никогда раньше не видели.
Поэтому самосуды в русских крестьянских общинах были нормой с незапамятных времен, и иерархия тяжести преступлений в них сильно отличалась от государственной.
Прежде всего, русские крестьяне не переносили кражи. Они не относились к этому как к относительно мягкому «имущественному преступлению», напротив, — попытка украсть зерно или личную вещь считалась посягательством на владельца лично. Никакими писанными законами это не регулировалось, но при наказании старались соблюдать принцип пропорциональности, поэтому за кражу мешка овса убить не могли. Типичным наказанием за мелкие кражи без отягчающих обстоятельствах были легкие избиения, коллективное пропивание части имущества преступника или позорные процессии: например, человека вели по деревне, насмехались над ним и закидывали грязью.
Совсем иначе обстояло дело с кражей скота, в особенности коней. Украв животное, вор обрекал человека и семью на разорение и голод, и реакция на это была соответствующей. Чаще всего для внешнего мира конокрад бесследно исчезал, и на любые вопросы властей о случившемся крестьяне отвечали, в лучшем случае, что вор не выдержал испуга и мучений совести.
На самом деле происходило все тривиально. Пойманного на месте преступления человека избивали всей толпой, пока он не перестанет подавать признаки жизни. «В Казанской губернии крупный вор по общему согласию крестьян был убит на берегу реки сельским старостой железным ломом и зарыт в песок. В Саратовской губернии шестерых конокрадов повесили и бросили в снег. Застигнутого с поличным конокрада застрелили из ружья в Вятской губернии», — перечислял примеры таких расправ в конце XIX века историк Владимир Безгин.
Не всегда убийство виновного было целью самосуда. Например, в начале XX века в одной из вятских деревень произошел такой случай: «Украл один мариец у нашего соседа телку, зарезал в лесу. Потом это раскрыли, нашли шкуру. Так вот эту шкуру надели на него и стали бить чем попало. Вот такой был суд! И вели его по всей деревне. И по шкуре, и по вору черви ползли, так как шкура уже портиться стала. Все видели в деревне этот самосуд. Били вора очень сильно. Помню, он еле шел. Не знаю, выжил или нет».
Самое суровое наказание применялось к поджигателям, даже если в огне никто не погиб. Практика эта продолжалась даже после революции, и в 1920 году под Тверью был зафиксирован такой случай: «Раздался крик: «Бей ее!» и вся озверевшая толпа с проклятиями иступленными воплями набросилась на [подозреваемую] Морозову. Милиционер ничего не мог поделать, и дикий самосуд свершился, в нем приняли участие и дети. Били ее каблуками, поленьями, вырывали волосы, рвали одежду, особенно зверствовали женщины, с матерей брали пример и дети. Морозову убили. Но убить толпе было мало, на тело плевали, ругали, потом потащили топить в пруду».
Русская революция
Для жителей русских городов самосуды были менее характерными, и проблему люди преступности старались решать централизованно. Тем не менее, во времена, когда государство с правосудием откровенно не справлялось, горожане брали инициативу в свои руки. Особенно это проявилось во время революции.
После свержения монархии в феврале 1917 года наступил развал государственных институтов, отчего количество преступлений резко подскочило. Если в апреле в Петрограде было зафиксировано 190 краж, то в мае уже 689, а в августе 1277. Аналогичным образом изменилась статистика по тяжким преступлениям. За тот же срок число грабежей в месяц подскочило с 8 до 27, а с августа по октябрь количество убийств выросло с 19 до 53.
Если крестьяне во время самосудов, по большей части, восстанавливали «вселенскую» справедливость и старались поступать по традиции, то для толпы в революционный год традиций не было. Жестокая расправа могла последовать за что угодно.
Например, 14 октября группу из двух мужчин и одной женщины заподозрили в краже товаров на Апраксином рынке. Районный комиссар сразу вызвал на место происшествия милицию и солдат, но собравшаяся толпа встретила их крайне враждебно и не подпустила. Один из прохожих в офицерской форме сказал, что не стоит церемониться, и застрелил предполагаемого вора из револьвера. Через несколько минут та же судьба постигла и женщину, пытавшуюся спрятаться в телефонной будке, а третьего подозреваемого спасла милиция, и разъяренная толпа решила выместить злобу на витринах соседних магазинов.
В отличие и от американских судов Линча, и от крестьянского правосудия, самосуды революционного Петрограда порой не отличались от обычных погромов и бандитизма.
Так, 2 августа комиссар Шариков при поддержке нескольких милиционеров прибыл по наводке горожан проверять склад дефицитного мыла на Сенной площади. Оказалось, что хранящиеся там запасы легальны, и тогда комиссар организовал его продажу прямо у склада. Мимо проезжал торговец с телегой, груженной кожами. Толпа, раздраженная дефицитом военного времени, попыталась их конфисковать. Тогда Шариков проверил у торговца документы, выяснил, что они в порядке, и приказал вернуть конфискованное. После этого ярость толпы обратилась на комиссара.
Ничего не поменялось и после прихода большевиков к власти в октябре. Напротив, красногвардейцы — революционное ополчение, членов которого нельзя путать с красноармейцами — сами присоединялись к линчеванию и погромам. Например, 9 декабря одна женщина обнаружила на трамвайной остановке, что у нее пропал кошелек. Она обвинила в краже стоявшего рядом подростка, которого толпа стала избивать до прибытия красной гвардии. Однако красногвардейцы не попытались восстановить правосудие, а просто выбросили подозреваемого в холодную Неву. Правда, кошелек, как вскрылось, завалился женщине за подкладку шинели, и потому она отправилась в речку вслед за подростком.
Поджог суда
Такого хаоса, как в революционные годы, в России больше не было, но суд толпы как явление никуда не делся и в новейшую эпоху. Уничтожить его не смогла даже советская власть, ключевым принципом которой был полный контроль над обществом и в особенности над насилием.
Одна из самых вопиющих попыток линчевания произошла в 1967 году в Белоруссии. 9 апреля в одном из городских фонтанов Слуцка выловили тело местного жителя Александра Николаевского. Как он там оказался, выяснить удалось очень быстро. Николаевский, каменщик, будучи пьяным, повздорил на лестничной клетке с соседом, завотделом культуры горисполкома Геннадием Гапановичем. Во время этого конфликта Николаевский получил удар в живот, отчего у него открылась язва и он умер от кровотечения уже на улице.
Убийство простого рабочего советским чиновником и членом КПСС привело жителей Слуцка в ярость, особенно после того, как его начали судить как за хулиганство. Толпа требовала переквалифицировать деяние как преднамеренное убийство и приговорить виновного к высшей мере.
12 октября во время заседания суда у его здания собралась толпа и начала требовать «выдать душегуба». От требований люди быстро перешли к действиям и стали разбирать мостовую на камни, а заборы на палки. Прибывшие на место бойцы внутренних войск попытались разогнать толпу слезоточивым газом. Это не удалось, и разъяренные горожане ворвались внутрь здания суда.
Там они избивали милиционеров и солдат внутренних войск, громили мебель и в итоге подожгли здание коктейлями Молотова. В пожаре погибла судья Галина Алексеева, а десятки милиционеров и военнослужащих получили ранения. Погромщики совершали и то, что считается преступным даже на войне: например, переворачивали кареты скорой помощи с ранеными бойцами внутренних войск, которые уже не могли оказывать сопротивление и разгонять толпу.
Гапанович выжил только потому, что конвоиры успели вывезти его из здания суда на автозаке, которому пришлось прорываться через град летящих камней. Его приговорили к 8 годам лишения свободы и он благополучно дожил до XXI века — в отличие от двух поджигателей суда, которых приговорили к расстрелу.
Русские суды Линча коренным образом отличались от американских тем, что обычно они не были связаны с расизмом, в то время как жертвами толпы в США как правило становились темнокожие.
Последней жертвой американского линчевания тоже стал афроамериканец, 19-летний студент из алабамского Мобила Майкл Дональд. 21 марта 1981 года его избили и повесили на дереве местные ку-клукс-кланоцы, якобы из-за подозрений в торговле наркотиками, чему не было никаких подтверждений.
Однако, как показывает история, само желание вершить суд характерно для русской толпы в той же степени, как и для американской.
