Красные линии
Адольф Гитлер сочетал в себе опасную комбинацию черт. На стратегическом уровне, в вопросах целеполагания и выбора приоритетов, он был остервенелым фанатиком: верил в «злодейскую сущность» евреев и немецкое расовое превосходство сильнее, чем папа Римский верит в реальность Христа. Вместе с тем в вопросах тактики он был невероятно гибок и хитер, обладая при этом актерским мастерством, доставшимся в наследство от театральной юности.
Это позволяло ему вести завоевание Европы, нося маску миротворца, подавать сопротивление жертв как агрессию и, до какого-то момента, сводить число противников Германии к минимуму.
Поэтому хоть в последние дни существования Третий рейх был зажат со всех сторон коалицией из четырех мировых держав при поддержке 43 стран мира, до войны фюрер надеялся, что все будет совсем иначе.
«Я никогда не хотел, чтобы после первой злосчастной мировой войны возникла вторая мировая война против Англии или тем более против Америки», — говорил он в последнем слове от 29 апреля 1945 года. Скорее всего, он искренне в это верил, но его надежда избежать или хотя бы оттянуть войну с западными державами — хорошо задокументированный факт.
Целью фюрера до войны было собрать все территории, где живут немцы, под власть рейха и завоевать жизненное пространство на востоке. И для той, и для другой целей требовалось поглотить Чехию и Польшу. Но если с Чехией немцам удалось провернуть аннексию «мирно», заставив англичан и французов вынудить чехов капитулировать под угрозой поддержки Германии в войне, то Польша была для Запада «красной линией». В марте 1939 года Великобритания заключила с Польшей военный союз, но Гитлер надеялся это исправить.
«Речь идет о расширении нашего жизненного пространства на Востоке. Поэтому о сохранении Польши речи не идет, и нам остается одно: напасть на Польшу при первой же возможности. Мы не можем ожидать повторения чешского сценария. Будет война. Наша задача — изолировать Польшу. Успех этой изоляции будет решающим. Изоляция Польши — это вопрос политического навыка», — говорил он на совещании с высшими чинами рейха в мае 1939-го.
На что рассчитывал Гитлер?
Гитлер считал, что номинально Великобритания — это мировая империя с огромным военным потенциалом. Однако правили этой империей на тот момент, по его мнению, «ничтожества без царя в голове», которые много болтают, но не способны на поступки. Он полагал, что вместо реального перевооружения эти лидеры занимаются пропагандой и надеются взять немцев на испуг с помощью блефа, который Гитлер собирался проверить.
Даже британскую военную помощь Польше он называл фикцией: Лондон дал Варшаве военный кредит, но разрешил его тратить только на британское оружие, а английские заводы не могли выполнить польские заказы из-за недостаточной производственной мощи.
Во Франции ситуация, в глазах фюрера, была не лучше, поскольку она страдала от дефицита мужского населения и в целом не хотела воевать. Более того, даже если бы англичане и французы ввязались в войну, то кроме блокады, к которой рейх готов, они бы могли прийти на помощь Польше, атаковав тщательно укрепленную франко-немецкую границу, прорвать которую без колоссальных потерь не получилось бы. В теории они бы могли нарушить нейтралитет Бельгии и Нидерландов, вторгнувшись Германию через них, но для этого надо не быть «ничтожествами».
Слабость западных союзников лежала на одной чаше весов, а на другую должны были лечь успехи немецкой армии. Действовать предстояло по плану, неудачно опробованному еще в ходе Первой мировой войны: начать войну молниеносно, взять Варшаву и полностью уничтожить польское государство за несколько дней, быстрее, чем Англия успеет отреагировать. Таким образом, Великобритания, которая и так не была готова воевать, должна была бы ввязываться в уже проигранное дело.
Особенно радовал Гитлера недавний договор с СССР. «У врага была другая надежда: что Россия станет нашим врагом после завоевания Польши. Враг не учел моей огромной силы воли. Четыре дня назад я предпринял особый шаг, благодаря которому Россия вчера ответила, что готова подписать договор. Установлен личный контакт со Сталиным. Нам не стоит бояться блокады. Восток будет поставлять нам зерно, скот, уголь, свинец и цинк. Это грандиозная цель, требующая больших усилий», — говорил он в речи перед генералами 22 августа 1939 года.
Заставим платить за войну
1 сентября 1939 года немецкие войска перешли польскую границу и начали наступление по плану «Вайс», оставив какую-то часть войск для обороны французской границы. При этом им был отдан приказ не поддаваться на провокации и не предпринимать никаких действий, которые могут быть считаны как агрессия.
Однако, к удивлению многих, Великобритания немедленно потребовала безоговорочного вывода немецких войск из Польши. К 11 утра 3 сентября срок ультиматума истек, и Британия объявила Германии войну, а на следующий день ввела морскую блокаду ее торговли.
В тот же день войну Германии объявила Франция, однако Гитлер надеялся, что это недоразумение, которое легко обратить вспять. Потому 6 сентября, несмотря на формальное состояние войны, флот получил приказ: «Ситуация с Францией пока не прояснилась. Наши действия, включая направленные против торгового судоходства, должны ограничиваться только самообороной. Суда, идентифицированные как французские, не останавливать. Избегать любых столкновений с ними». Это означало, что с французскими судами требовалось обращаться более обходительно, нежели с нейтральными.
Гитлер пытался любой ценой предотвратить эскалацию и убедить англичан и французов отменить их решение как взбалмошное и плохо продуманное. Поэтому, например, после потопления немецкими подводными лодками британского пассажирского лайнера «Атения» 4 сентября Гитлер запретил флоту атаковать любые пассажирские суда, даже если они следуют с военным эскортом.
Сделал он это не от природного человеколюбия, которое глубоко презирал. В ту эпоху потопления пассажирских судов воспринимались публикой как крупная и обсуждаемая трагедия, подобно сбитым авиалайнерам в наши дни. Гитлер прекрасно помнил, что систематические атаки немецких подлодок на пассажирские суда стали фактором, который сильно подтолкнул к вступлению в войну США, а их граждан — к массовой записи в армию. Поэтому немцы не хотели, чтобы массовая гибель мирных британцев заставила их относиться к войне с немцами как к тотальной борьбе со злом.
Состояние немецкого флота на начало войны хорошо иллюстрирует, как видел конфликт Гитлер. В распоряжении немцев был пяток крупных надводных кораблей и шесть десятков субмарин, из которых к действиям в океане способны были лишь 26. Этого заведомо недостаточно, чтобы ввести против Британии морскую блокаду и заставить ее сдаться. Зато достаточно, чтобы заставить британцев перейти на систему конвойного судоходства, крайне дорогостоящую саму по себе, а также наносить ей финансовый ущерб за счет потопления кораблей.
Иными словами, при всей опасности подобных аналогий, Гитлер воспринимал Великобританию так, как в наши дни США воспринимают многие их противники: мощная военная держава, но ее готовность воевать закончится в момент, когда начнут расти цены на бензин.
Когда война стала тотальной
Историческая ирония заключается в том, что расчет Гитлера практически удался. Варшаву удалось взять не за три дня и не за семь, как изначально пытались, но за месяц. Западные союзники не знали, что после этого делать: французское наступление на границе застопорилось, едва начавшись, из-за плотных немецких минных полей и мощных полевых укреплений Линии Зигфрида. Французы продвинулись в Германию на восемь километров, заняли приграничные эвакуированные деревни и стали думать, что делать дальше.
Началась Странная война — период с осени 1939-го по весну 1940 года, из которой Запад не мог выскочить без потери лица. Накал страстей был донельзя низким: британские ВВС бомбили немцев листовками, а те в ответ махали рукой самолетам. Когда британский член парламента Леопольд Эмери предложил министру авиации Кингсли Вуду бомбить горный массив Шварцвальд зажигательными бомбами, чтобы сжечь склады боеприпасов, Вуд отказался. Лес, говорил он, как и военные заводы, является частной собственностью, а право частной собственности священно.
Поэтому британский экспедиционный корпус во Франции помирал со скуки и заказал с родины охотничьих собак, чтобы хоть как-то скоротать время. Когда 30 апреля 1940 года немецкий самолет-разведчик He 111 разбился на юге Англии, ранив сотни местных жителей, его экипаж был похоронен рядом с погибшими британцами, а на гробах лежали венки с подписями в духе «Помним, скорбим».
Так что отчасти гитлеровская затея удалась, и воевать против него всерьез Запад не стал. Лишь в июле 1940-го, после «внезапного» нападения на Францию и ее захвата немецкой армией, Уинстон Черчилль обратился к народу с речью «Мы будем сражаться на побережье», в которой война была подана как экзистенциальная борьба свободных людей против тирании, которая может закончится лишь уничтожением нацистской Германии.
«Мы не ослабнем и не отступим. Мы пойдем до конца. Мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы, становясь все сильнее, будем сражаться в воздухе. Мы будем защищать наш остров, не считаясь с ценой. Мы будем сражаться на берегу, мы будем сражаться в зонах высадки, мы будем сражаться на полях и на улицах, мы будем сражаться в горах. Мы никогда не сдадимся», — говорил Черчилль.
В июне 1941 года к этой борьбе присоединился Советский Союз, а в декабре — Соединенные Штаты, и уничтожение Третьего рейха стало неизбежным.
Задумка Гитлера завоевать Европу «по-мирному» провалилась.
