Когда стресс опаснее инфаркта
По данным независимой исследовательской организации в сфере глобального здравоохранения IHME в мире сейчас психическими заболеваниями болеют 1,2 млрд человек. А согласно одному из самых влиятельных медицинских научных журналов The Lancet в данный момент психические болезни вышли на первое место по инвалидизации общества.
Таких высоких значений по инвалидизации психические заболевания достигли впервые.
Как объяснила профессор кафедры клинической психологии и психотерапии факультета «Консультативная и клиническая психология» МГППУ, психолог Ольга Пуговкина, такую динамику соотношения причин нетрудоспособности и смертности эпидемиологи ВОЗ прогнозировали уже 30-40 лет назад.
«Это связывали с глобальными изменениями, например, с успехами медицины в предупреждении и лечении инфекционных заболеваний, в ранней диагностике и успешном сопровождении сердечно-сосудистых, онкологических заболеваний, болезней обмена веществ и других. Повышается качество и продолжительность жизни, однако одновременно происходят изменения в культуре, связанные с ростом глобальной напряженности, темпа жизни, стандартов качества жизни, с одной стороны, и со снижением традиционных факторов защиты от стресса — стабильности, отношений привязанности и социальной связанности, принадлежности, семейной и межличностной поддержки. И поэтому на первый план по причинам нетрудоспособности выходят заболевания, больше связанные с факторами стресса, образа жизни и другими психологическими по сути причинами», — объяснила Пуговкина.
Рост заболеваемости тревожными и депрессивными расстройствами обусловлен целой системой факторов. Один из них — невозможность вылечить.
Если, например, грипп, сердечно-сосудистые заболевания и даже рак можно лечить, причем вполне успешно, то с психическими болезнями все обстоит гораздо сложнее.
«Исследования показывают, что в отношении многих заболеваний отмечается следующее: растет выявляемость и одновременно повышается успешность лечения, то есть снижается смертность от них. Например, за последние 50 лет смертность от сердечно-сосудистых заболеваний и инсультов снизилась по разным оценкам на 30-60%. Однако в области психического здоровья и психофармакологии картина иная. Отмечается, что при всей распространенности и популяризации антидепрессантов и других препаратов, большинство оригинальных психофармакологических средств были открыты еще в середине прошлого века. Это значит, что сотни современных препаратов эксплуатируют те же механизмы действия и не могут дать принципиального прорыва, существенно повысив эффективность лечения. Как и несколько десятилетий назад, исследования фиксируют до 30-40% случаев терапевтической резистентности», — объяснила профессор Пуговкина.
Кроме того, риск возникновения и особенности течения, риск хронификации психических расстройств обусловлен не только качеством медикаментозной коррекции состояния. Выздоровление часто требует изменений, далеко выходящих за возможности медикаментозной терапии — доступности психологического консультирования и психотерапии, профилактики и психообразования, а также изменений на уровне заботы государства об условиях труда и общественном здоровье.
На самом деле ответ на вопрос: «почему психика человечества «сдалась» именно в последние десятилетия», лежит не в кабинетах психиатров, а в геополитике, экономике и самой ткани общественной жизни, уверена доктор социологических наук, профессор кафедры гуманитарных и социальных наук РТУ МИРЭА Светлана Барматова.
«Мы живем в эпоху незавершенного формирования нового миропорядка. Старые опоры либо разрушены, либо сильно пошатнулись, а новые еще не кристаллизовались. Человек оказался в состоянии, которое социологи называют аномией — утратой четких правил и смыслов. А где нет ясности, там растет тревога. На это накладывается беспрецедентная имущественная поляризация. Разрыв между богатыми и бедными в мире сегодня максимальный за всю историю наблюдений. А вместе с ним — и гиперконкуренция, которая теперь начинается не с карьеры, а с детского сада. Добавьте к этому климатическую нестабильность, информационный шум, войны и пандемии — и вы получите коктейль, от которого не выдержит ни одна психика. Природные катаклизмы, участившиеся в последние годы, — это, если хотите, физическое отражение того же самого процесса: система теряет равновесие. Социологический взгляд на эту статистику позволяет увидеть то, что часто ускользает от врачей: за сухими цифрами скрывается глубокий цивилизационный кризис», — объяснила Барматова.
Они просто не хотят работать
Исходя из новых вводных по диагностике психических заболеваний, в некоторых странах Европы стали давать больничные за выгорание, причем они полностью оплачиваемые, а сроки таких больничных могут составлять до двух лет.
И так совпало, что в этих же странах обнаружилось самое большое количество людей с психическими нарушениями. Психотерапевт и психиатр Сергей Дивисенко уверен, что это может привести к тому, что больничных из-за психологических проблем будет все больше и больше.
То, что раньше называлось «плохим характером», «слабостью» или «тяжелым периодом», сегодня получает клиническое название — депрессия, тревожное расстройство, выгорание. Диагностические критерии расширились, порог «вхождения» в диагноз снизился. И это, парадоксальным образом, тоже часть проблемы: чем больше мы диагностируем, тем больше людей начинают идентифицировать себя с диагнозом. Но есть и иное мнение. Психолог Ольга Пуговкина считает, что выгорание — вина работодателя, а не желание людей не работать.
«Профессиональное выгорание — это состояние, которое развивается отчасти в связи с объективной спецификой работы (например, уровень стресса, ответственности или физических нагрузок) и во многом — в связи с условиями труда, которыми можно управлять.
Описанная картина может быть объяснена иначе — работодателю (в Европе, Австралии, Новой Зеландии) оказывается выгоднее «выжать» из сотрудника максимум эффективности и даже оплатить затем больничный, чем создать приемлемые условия работы, в которых профессиональное здоровье является приоритетом.
Но надо отметить, что это тяжелое и хроническое состояние лучше предупреждать, чем бороться с его последствиями», — объяснила Пуговкина.
При этом не стоит выкидывать из формулы Азию и Восток: Индия и Китай — страны с самым большим населением, при этом они славятся далеко не лучшими условиями труда и высокой конкуренцией. Можно предположить, что жители этих стран часто сталкиваются с депрессией и эмоциональным выгоранием, однако уровень инвалидизации по психическим расстройствам в этих странах сравнительно невелик.
Возможно, это связано с недостаточной диагностикой или культурными традициями, которые препятствуют обращению за помощью к психиатру. Люди страдают, но продолжают работать. Инвалидизация означает полную неспособность работать. Если многие люди способны преодолевать свои проблемы и продолжать трудиться, то возникает вопрос: нужно ли вообще выдавать больничные из-за выгорания?
Как заметила Пуговкина, выявляемость таких состояний, как выгорание, и отношение в ним различается в странах с разной экономикой и условиями труда. Однако различия и причины выгорания сложнее, чем кажутся на первый взгляд. В разных условиях и профессиях факторы выгорания разные. В каких-то областях и предприятиях это жесткий микроменеджмент руководства, не дающий сотрудникам проявить инициативу и субъектность, в других — высокие физические и/или эмоциональные нагрузки, в-третьих — однообразие условий труда и так далее.
«Дело не в крепости психики, а в культуре. Во-первых, в этих странах (Россия, Индия, Китай) до сих пор сильна стигматизация психических расстройств. Во-вторых, там не развита практика выдачи больничных по психиатрическим показаниям — просто потому, что такая институциональная возможность отсутствует или минимальна. Люди страдают, но продолжают ходить на работу, потому что альтернативы нет. С одной стороны, люди нуждаются в помощи, но либо получают ее слишком поздно, либо вовсе не получают. С другой — факт, что они «могут себя перебороть» и продолжать работать, говорит о том, что адаптационный ресурс человека часто выше, чем кажется. Вопрос в другом. Дело в том, что в странах, где практики брать больничный из-за выгорания нет, люди продолжают ходить на работу — но их продуктивность, вовлеченность и качество жизни катастрофически падают. Это скрытая нетрудоспособность, которая не попадает в статистику, но обходится экономике ничуть не дешевле», — заметила Барматова.
ЕГЭ — первая ступень выгорания
В России к глобальным факторам добавляются свои, специфические. Один из самых показательных примеров — Единый государственный экзамен, считает Барматова.
«Формально это инструмент объективной оценки, но по сути — жесточайшая система ранжирования подростков, которая навязывает ребенку принцип «выигрывает сильнейший» без права на ошибку, на выбор, на передышку. И все это — в возрасте, когда организм еще не сформирован, а психика особенно уязвима. Результат налицо: в России, как и во многих других странах, фиксируется феномен, которого раньше просто не существовало — массовое выгорание выпускников школ. Подростки, успешно сдавшие ЕГЭ, поступившие в вузы, приходят на первый курс опустошенными. На Западе это явление уже институционализировалось в формате gap year — «год паузы», когда молодые люди официально просят отсрочку перед учебой или работой, чтобы «разобраться в себе». В России эта практика пока не оформлена, но запрос на нее растет лавинообразно», — объяснила Барматова.
Второй «свой», специфический слой — последствия вестернизации. Западные ценности уже проникли в российскую культуру, но не прижились в ней.
«Традиционный русский ментальный код был построен на принципе «всем миром» — община, взаимопомощь, разделенная ответственность. За последние три десятилетия этот код был серьезно потеснен ценностями эгоцентризма — личной ответственности, самореализации, индивидуального успеха. Проблема в том, что новая модель не прижилась органично, а старая — уже не работает. И человек оказался в вакууме: с одной стороны, от него требуют быть «успешным индивидуалистом», с другой — он по-прежнему нуждается в общинной поддержке, которой больше нет. Именно этот разрыв и становится питательной средой для депрессий, тревог и выгорания», — заметила социолог.
Как всегда — виноваты деньги
Есть и еще один аспект, который стоит рассмотреть, — продажи антидепрессантов. Широко известным и одним из самых эффективных способов борьбы с депрессией принято считать антидепрессанты. Многие уверены, что только они помогут победить потерю удовольствия, и многие врачи назначают их даже в тех случаях, когда для лечения достаточно простого изменения образа жизни. При этом терапия антидепрессантами может быть не только неэффективной, но и потенциально опасной из-за отсутствия доказанной эффективности и наличия серьезных побочных эффектов, включая риск развития зависимости и появления депрессии уже из-за синдрома отмены.
«У многих современных антидепрессантов есть синдром отмены, и он может быть довольно тяжелым — с «мозговыми прострелами», тревожностью, бессонницей. Это одна из причин, почему люди не могут «слезть» с препаратов даже тогда, когда формально уже выздоровели. Но дело не только в фармакологии. Антидепрессанты стали культурной нормой — таким же рутинным способом решения проблем, как кофе по утрам. И пока общество не научится работать с причинами выгорания и тревоги (через изменение трудовых практик, через пересмотр культуры успеха, через восстановление социальных связей), продажи будут расти», — заметила Барматова.
Получается замкнутый круг: люди пьют антидепрессанты, чтобы избавить себя от депрессивного состояния, но на деле они покупают себе зависимость от них.
«Ключевое слово здесь — «продажи». Оно переводит фокус из области охраны психического здоровья в область экономики продаж. В этой логике до тех пор, пока есть ресурс рынка, психофармакологическая индустрия будет им пользоваться. Если же рассуждать все-таки в контексте успешности лечения депрессий, то хочется надеяться на то, что ученые смогут найти новые препараты, ориентированные на более чувствительные и специфичные для данных расстройств патогенетические мишени воздействия», — отметила Пуговкина.
Что дальше?
Психические расстройства как главная причина нетрудоспособности — это не медицинский кризис. Это кризис смыслов, отношений и социальных институтов. И лечить его только таблетками — все равно что заклеивать трещины в фундаменте обоями. Нужны системные решения: пересмотр культуры труда, снижение гиперконкуренции в образовании, восстановление социальных связей, развитие немедицинских форм поддержки — от сообществ по интересам до программ наставничества.
И, может быть, самое главное, — возвращение человеку права на ошибку и передышку.