— Насколько распространен рак головного мозга в России?
— Начнем с того, что диагноза «рак мозга» — нет. В строгом медицинском смысле рак — это злокачественная опухоль, происходящая из эпителиальной ткани. В головном мозге такой ткани нет, поэтому правильнее будет говорить об опухолях головного мозга.
У нас в России есть Канцер-регистр под редакцией академика РАН Каприна Андрея Дмитриевича, по данным Регистра первичные злокачественные новообразования центральной нервной системы (ЦНС) составляют не более 1,5 процентов от всех онкодиагнозов. За 2024 год это 8787 новых случаев злокачественных первичных опухолей ЦНС в год. Многие известные люди умирают от рака, и точный диагноз никогда не называется из этических соображений, но так как об опухолях мозга говорят открыто, — у людей создается впечатление, что таких случаев много. На практике пациентов с этим диагнозом мало.
Стоит отметить, что разные опухоли ЦНС возникают в разном возрасте. Если говорить обо всех опухолях ЦНС, то заболеваемость в целом увеличивается с возрастом и чаще приходится на 60–70 лет. А к примеру, диффузные глиомы низкой степени злокачественности чаще выявляют у молодых людей — примерно в 20–40 лет.
— Какие опухоли мозга выделяют врачи?
— Их можно разделить по группам, я предлагаю разобрать основные. Первая группа — глиомы. Такие опухоли возникают из клеток глии. Но точная классификация зависит от их типа и молекулярных характеристик. Обычно к этой группе относятся астроцитомы, олигодендроглиомы и глиобластомы (последняя считается одной из самых опасных и агрессивных первичных опухолей головного мозга у взрослых).
Вторая группа — менингиомы, которые являются внемозговыми и развиваются из клеток оболочек головного и спинного мозга. Они растут медленно, но некоторые разновидности могут вести себя более агрессивно. Следует помнить, что даже без признаков злокачественности опухоль может быть опасной из-за расположения рядом с важными структурами мозга. Более того, со временем доброкачественная менингиома может переродиться в злокачественную.
Также можно выделить опухоли гипофиза, нервных оболочек, метастатические опухоли, лимфомы и многие другие.
— Какая самая частая и какая самая редкая опухоль ЦНС?
— Среди всех первичных опухолей ЦНС, по данным американского канцер-регистра, чаще всего встречается менингиома (на нее приходится около 40% всех первичных опухолей), затем следует аденома гипофиза, а глиобластома занимает третье место.
В качестве примера одной из самых редких опухолей мозга можно назвать астробластому, она составляет около 1% всех глиом. Причем заболевание почти всегда встречается у женщин.
— А вообще рак мозга возникает чаще у мужчин или женщин?
— Это зависит от конкретного вида опухоли. Менингиомы и аденомы гипофиза чаще встречаются у женщин. Вероятно, это связано с особенностями женского организма. Например, мигрень тоже преимущественно возникает у женщин.
У мужчин чаще возникают другие опухоли, например герминогенные. Но в общем оба пола сталкиваются с опухолями ЦНС примерно в равных пропорциях. Статистические данные крупных регистровых исследований и популяционных когорт не выявляют значимого преобладания одного пола над другим в общей массе случаев опухолей ЦНС.
— Действительно ли глиобластома — самая опасная опухоль мозга?
— Да, можно и так сказать. Опухоли различаются по степени злокачественности. Например, есть астроцитомы и олигодендроглиомы Grade 2 — это глиомы низкой степени злокачественности. Несмотря на относительно более благоприятное течение, такие опухоли не являются «безопасными»: они требуют тщательной диагностики, включая молекулярно-генетические исследования, а также подбора оптимальной тактики лечения и динамического наблюдения несколькими специалистами, поскольку могут прогрессировать с течением времени.
Глиобластома относится к наиболее агрессивным опухолям из-за уникального сочетания биологических особенностей, которые делают ее крайне агрессивной и сложной для лечения. Поведение новообразования определяется не только названием диагноза, но и его биологическими и генетическими особенностями: пациенты с формально одинаковым диагнозом могут отвечать на лечение по-разному.
Это значит, что у одного пациента с глиобластомой прогноз может быть очень хороший, а у другого с такой же опухолью — нет.
— Почему эти опухоли развиваются? Есть ли факторы риска?
— На эти вопросы сложно ответить, потому что точных причин мы не знаем. Понятно, что опухолевые клетки приобретают изменения, которые позволяют им делиться и развиваться, но нет универсальной причины, которая бы запускала этот процесс.
Точные причины возникновения глиобластомы до сих пор не установлены. В большинстве случаев опухоль развивается спонтанно, без явных внешних предпосылок. Хотя кое-что нам известно. Например, для диффузных глиом низкой степени злокачественности хорошо изучена роль мутации в гене IDH: она запускает цепочку процессов, способствующих образованию опухоли. Эти мутации у пациентов с астроцитомой и олигодендроглиомой встречаются в 100% случаев и являются драйверными.
В отдельных случаях выявляются наследственные синдромы, фатально повышающие риск развития нескольких видов опухолей у одного человека. Поэтому при заболевании в молодом возрасте, а также при соответствующем семейном анамнезе могут быть рекомендованы молекулярные исследования и консультация специалистов по наследственным опухолевым синдромам. Подтвержденные результаты теста влияют на дальнейшее обследование и наблюдение не только самого пациента, но и его кровных родственников.
— Правда ли, что этот вид опухоли чаще поражает людей с высоким уровнем интеллекта?
— На самом деле исследований много, кто-то выявил повышенный риск у врачей, у учителей, инженеров. Но это все — статистические погрешности, и на самом деле нет убедительных данных о том, что опухоли мозга чаще возникают у людей с высоким интеллектом. Исследования, связывающие риск с отдельными профессиями или занятиями, дают противоречивые результаты и не всегда подтверждаются в больших популяциях.
Среди факторов, для которых связь с опухолями установлена, могу отдельно выделить ионизирующее излучение. Я бы не рекомендовала увлекаться КТ, рентгеном и флюорографией без необходимости и рекомендации врача.
При проведении этих исследований пациент получает определенную дозу облучения. Если мы говорим о ПЭТ/КТ всего тела, то доза, полученная при исследовании, является предельно допустимой за год жизни. А если за этот год выполнялись еще КТ, рентген, то это может повлиять на здоровье пациента на несколько лет вперед.
— Но ведь эти исследования считаются безопасными…
— Да, если их назначают строго по рекомендациям, а не на всякий случай. Условно безопасная доза облучения для человека в год составляет 20 мЗв. Если мы суммируем дозы облучения от различных методов диагностики, таких как КТ грудной клетки (7–10 мЗв), флюорография и рентген, то получим значительную дозу. Кроме того, на нас влияют и другие естественные источники, например, солнечный свет.
Доступность современных методов диагностики вызывает опасения. Я считаю, что исследования должны назначаться только при наличии реальной необходимости, а не просто потому, что существует такой метод.
—`По каким первым симптомам человек может заподозрить у себя опухоль головного мозга?
— Симптомы зависят от расположения опухоли и скорости ее роста. Некоторые новообразования могут долго не вызывать заметных проявлений и обнаруживаются случайно. Насторожить должны новые или необычные головные боли, особенно если они становятся постоянными, отличаются от привычных, плохо снимаются обычными обезболивающими и сопровождаются тошнотой или рвотой.
Возможны кратковременные головные боли, снижение внимания, нарушения равновесия и походки, изменения чувствительности или движений. Например, опухоли в затылочной области могут сопровождаться выпадением полей зрения или фотопсиями, а опухоли в мозжечке — нарушением координации и тошнотой, а расположенные в определенных участках лобной и теменной долей — двигательными или чувствительными нарушениями. Эпилептический приступ, который возник впервые, — повод для срочного медицинского обследования.
На ранних стадиях опухоль может маскироваться под другие диагнозы. Поэтому для его уточнения нередко требуется комплексное обследование и консультации более узкопрофильных специалистов, в некоторых регионах это порой может быть затруднительно.
— Имеет ли смысл проходить регулярные скрининги — например, МРТ мозга раз в несколько лет?
— Для людей без симптомов и известных факторов наследственного риска массовый скрининг опухолей головного мозга с помощью регулярной МРТ не считается осмысленной стратегией. Универсального графика профилактических обследований, аналогичного некоторым другим онкологическим скринингам, нет.
Отдельного внимания требуют люди с наследственными опухолевыми синдромами (например, синдром Ли-Фраумени, болезнь Реклингхаузена, синдром Линча и другие), и семьи, в которых опухоли ЦНС встречались у близких родственников в нескольких поколениях. Для них вопрос обследования следует обсуждать с врачом и решать индивидуально. Если появились стойкие, новые или нарастающие симптомы, не нужно ждать планового скрининга — следует сразу обратиться за медицинской помощью.
— Какая выживаемость при глиомах, и глиобластомах в частности?
— Прогноз зависит от типа опухоли, ее молекулярных характеристик, ответа на лечение и общего состояния пациента. Особенно сложной остается ситуация с глиобластомой: без лечения пациент может прожить всего несколько месяцев.
Комплексная терапия позволяет существенно продлить жизнь до двух лет и более, иногда мы можем приблизиться к трем-четырем и даже пяти годам.
Двадцать лет назад, когда я начинала работать, пациенты с глиобластомой жили в среднем около года, даже при комплексном лечении: хирургии, лучевой и химиотерапии. Сейчас пациенты живут дольше благодаря персонифицированному подходу.
— Какие подходы применяются при лечении глиом разных степеней злокачественности и насколько они эффективны?
— Тактика зависит от типа и расположения опухоли. Если операция безопасна и возможна, лечение начинается с хирургического вмешательства. При глиобластоме стандартный комплекс включает операцию, лучевую терапию одновременно с темозоломидом (противоопухолевый препарат, который применяется для лечения опухолей головного мозга и меланомы), а затем дополнительные циклы этого же препарата. Длительность лечения и его продолжительность определяют с учетом состояния пациента и динамики по данным МРТ.
Для отдельных опухолей могут применяться таргетные препараты, если выявлена подходящая молекулярная мишень. Мы знаем случаи уменьшения опухоли после назначения ингибиторов определенных мутаций. Именно поэтому молекулярно-генетическое исследование опухоли сегодня является важной частью современной диагностики: оно помогает уточнить ее особенности и подобрать наиболее оптимальную тактику лечения. Последнее время хорошо зарекомендовала себя протонная терапия — разновидность лучевого лечения, которая позволяет лучше ограничить воздействие на здоровые ткани. Она может быть особенно полезна при глубоком расположении опухоли или вблизи с критически важными структурами, а также протонная терапия очень широко применяется в детской нейроонкологии.
— Но, насколько я понимаю, далеко не все опухоли мозга операбельны. Как тогда быть в этом случае?
— Да, есть локализации, например, ствол мозга, когда мы даже не можем сделать биопсию, потому что там находится центр дыхания, сердечной деятельности, глотания. Таких пациентов мы лечим, по большому счету, вслепую.
— Какие новые подходы в лечении разрабатываются в мире и в России?
— Одно из перспективных направлений — таргетная терапия опухолей с мутацией в генах IDH. Такие препараты воздействуют на мутантный фермент и снижают уровень 2-гидроксиглутарата — онкометаболита, образование которого связано с этой мутацией в гене. В исследованиях было доказано, что IDH-ингибитор более чем на 90% снижает содержание этого онкометаболита, а на МРТ мы можем увидеть, как опухоль уменьшается в размерах.
Это важное новое направление для пациентов с глиомами низкой степени злокачественности с наличием в опухоли мутации в генах IDH (астроцитома и олигодендроглиома). Однако потенциальная польза зависит не только от присутствия соответствующей мишени в конкретной опухоли, но и от того, на каком этапе назначается лечение.
Есть альтернативные методики. Изучаются вакцинные подходы, включая онколитические вирусы и дендритноклеточные вакцины. Пока нет убедительных оснований считать их самостоятельной заменой стандартного лечения, но в отдельных случаях пациенты получают такие методы параллельно с основным лечением, и пока трудно отделить их эффект от эффекта всей терапии. Для оценки результатов исследования должны включать сопоставимые группы пациентов и отдельно анализировать разные типы и степени злокачественности опухолей. Дендритноклеточные вакцины наиболее широко применяются в нейроонкологии.
Еще одно направление — клеточная иммунотерапия CAR-T. Она показала хорошие результаты при некоторых заболеваниях крови, однако при глиобластоме пока не дала сопоставимого эффекта. Одно из объяснений — выраженное иммуносупрессивное воздействие опухоли и ее микроокружения.
Новые методы необходимы, но пока не существует универсального препарата, который гарантированно излечивал бы глиомы. Тем не менее врачи по всему миру работают над поиском новых средств борьбы: мы увеличили медиану выживаемости, но настоящего прорыва пока нет.
— Почему прорыва в лечении нет?
— Главная сложность лечения опухолей ЦНС заключается в неоднородности опухоли, ее гетерогенности.
Лечение уничтожает чувствительные клетки, но часть клеток может сохраняться и быть устойчивыми к терапии. Со временем опухоль накапливает дополнительные изменения и может возобновить рост.
Кроме того, глиобластома способна формировать иммуносупрессивное микроокружение, которое помогает ей избегать иммунного ответа. Поэтому даже при появлении новых препаратов пока не удалось добиться прорыва для всех пациентов.
— Если сравнивать с другими странами, можно ли сказать, что в России выживаемость и эффективность лечения выше, чем в странах Европы, Америки?
— Если брать только Москву, Санкт-Петербург, Новосибирск и другие крупные города, можно сказать, что выживаемость у нас высока. Однако в регионах возникают проблемы уже на этапе постановки правильного диагноза.
Тем не менее, опираясь на собственный опыт и опыт коллег, занимающихся нейроонкологией, можно утверждать, что наши результаты не хуже зарубежных. У нас прекрасная, а главное — доступная диагностика. Мы знаем, как нужно лечить опухоли ЦНС и когда необходимо применять таргетные препараты, хотя их у нас и в мире немного.
В отличие от зарубежных коллег, что выгодно нас отличает, при рецидиве заболевания, если позволяет соматический статус пациента, мы назначаем вторую, третью, четвертую линию терапии (и даже больше), стремясь максимально продлить жизнь пациента, когда на Западе останавливаются на двух-трех. Несмотря на все текущие организационные и кадровые сложности (нейроонкологов в стране катастрофически мало), наша медицина заслуживает самой высокой оценки.