«Мы не хотим жить на кладбище»: что сейчас происходит в Мариуполе
Четыре года назад Мариуполь перешел под контроль России. Ожесточенные уличные бои разрушили практически весь город, население которого составляло около полумиллиона человек. Не осталось ни работы, ни жилья, ни инфраструктуры и власти. Как Мариуполь изменился за прошедшее время и продолжает жить, несмотря ни на что, — наблюдала корреспондент «Газеты.Ru».
«Нас осталось немного»
Сегодня Мариуполь — город контрастов. Этой весной тут холодно, но все цветет. Даже дворы заброшенных домов усыпаны ярко-красными тюльпанами, в парке на фоне характерных дыр в стенах стоят деревья в розовых бутонах. Вдоль действующих трамвайных путей на моих глазах прогуливается дикий фазан. С другой стороны кипит бесконечная стройка. Все новое: новые многоэтажки, новые дороги, новые школы, магазины и набережные. В автобусах мелькают мужчины в спецовках, над зданиями торчат краны, во дворах свалены стройматериалы. Параллельно меняют названия части улиц, но лениво — на одном и том же здании могут висеть сразу две таблички, старая и обновленная.
«Надо было вам три года назад приезжать, вот тогда все выглядело, фррр! — качает головой водитель моего автобуса. Когда он хочет подчеркнуть размах чего-то, то надувает щеки и издает неопределенный звук в густые седые усы. — Денег вкладывают, фррр!»
Вопреки ожиданиям тех, кто в Мариуполе первый раз, руин, «как из новостей», здесь немного — больше, чем в любом обычном городе, но очень мало по сравнению с тем, что было. Настолько, что, глядя на документальные кадры боев весны 2022 года, уже сложно представить, что это снято в тех же районах.
Неизменно одно — разбитый частный сектор на въезде в город. Пробитые насквозь, обстрелянные заборы, покосившиеся домики, крупные надписи от руки: «Живут люди», «Дети», «Есть хозяин». На моих глазах в один из дворов заходит пожилая женщина. На ее участке есть ворота, но нет забора. Она аккуратно отпирает ворота ключом и проходит через них.
«Нас вообще осталось немного», — замечает молодой мужчина, встречающий меня у автобуса. Так он говорит про тех, кто пережил в родном городе бои от начала до конца и никуда не уехал.
Двери в машину моего собеседника не закрываются с одной стороны: «Посекло осколками». Это характерная примета Мариуполя, где никто не компенсируют поврежденный личный транспорт и на ходу все, что еще может завестись. О самих боях водитель вспоминать не хочет. Я не настаиваю. «Что вы чувствовали, когда вас бомбили?» — мне кажется, спрашивать это здесь так же неуместно, как ходить по руинам жилых домов, хотя их никто не охраняет.
К приезжим в Мариуполе относятся с любопытством. Чужаков сразу видно — людей в городе так мало, что через несколько дней я начинаю узнавать некоторых прохожих и примелькавшиеся автомобили. Отличать местных легко и на слух. Они говорят по-русски с акцентом, неправильно ставят ударения, «шокают», используют слова из суржика — так звучат деревни на юге России.
Я нередко ловлю на себе заинтересованные взгляды, но не сталкиваюсь с какой-то враждебностью. Наоборот, незнакомые люди с готовностью помогают, поддерживают разговор и относятся ко всему как-то по-доброму и по-простому, что даже удивительно для такого большого города. Абсолютно все, от военных до горожан, принимают меня за студента. Молодежи много, открылось два университета — «гуманитарный и технический, все как положено», уточняют мои новые знакомые. Узнав, что я из Москвы, удивляются лишь тому, что кто-то из столицы не побоялся сюда доехать.
«Вы из Москвы? А мы выросли тут. Выжили, к <...> фене, на свою голову», — весело комментирует дедушка, с которым я знакомлюсь на городском пляже.
Политику и военные действия, ожидаемо, на улицах не обсуждают. Несколько раз я слышу, как прохожие вспоминают, как выглядел город «до всего».
«Тут и европейские соревнования проходили, баскетбол в основном. Вот, видишь, олимпийские знаки? Мы ходили, смотрели на знакомых», — рассказывают мама с бабушкой маленькому ребенку. Они стоят напротив пустого и побитого дворца спорта «Азовмаша». Попасть внутрь нельзя — все бывшие промышленные мощности охраняют военные.
Кроме цен между собой жалуются на нехватку жилья. Говорят, что его «дают», но часть тех, кто остался без крыши над головой, до сих пор скитается по знакомым.
— Так обидно за тех, кто на улице. Остались бомжами на старости лет. Столько жилья стоит пустого, дали бы хоть там пожить. Одна бабулька у нас по людям ходит, в селе пожила, еще где-то пожила, а ремонт ее дома уже третий год переносят, — сокрушается при мне женщина на остановке. — Снаружи красивенько сделали, а внутри все выгоревшее, пробитое, ни унитаза, ни стен, ничего.
— Своего жилья еще добиться надо. Строят новые элитные кварталы — так это не для народа, не для нас. У нас полдома снесено, соседи замарафетили, как могли, семей двадцать там живет. А наверху сожженные все квартиры, — поддерживает ее соседка.
— Если сожженные, значит, кто-то [из военных] там сидел, — спокойно объясняет первая.
«Тут дроны летают»
Из-за малого количества машин и людей в Мариуполе тихо, особенно к вечеру. После заката город пустеет, магазины и заведения закрываются непривычно рано, с 23:00 начинается комендантский час. По ночам бывает «громко», как говорят в прифронтовых регионах. Один раз за неделю я сама это слышу — в квартире дрожат стекла, где-то что-то «хлопает». Что это, если не уметь распознавать по звуку, понять невозможно. Мариуполь живет в режиме информационной тишины, нет даже своего онлайн-канала с уведомлениями об атаках (во всяком случае, такой мне не может подсказать никто из местных).
Дважды при мне в черте города что-то сильно горит. В небо валит черный дым, видный из всех районов, над морем туда-сюда пролетают военные вертолеты. Прохожие с интересом судачат о пожарах, но никто точно не знает, что случилось. Кто-то шутит, что это на «Азовстали» жгут медь, чтобы сдать провода в металлолом.
«Да накурил кто-то», — улыбается случайный парень, заметив, что я смотрю в сторону дыма.
Несмотря на обстановку, кажется, что все в Мариуполе неожиданно расслаблены и спокойны. Еще до поездки знакомые из других регионов говорили мне, что сейчас это место намного тише и безопаснее, чем Крым или Белгород, где «постоянно фигачат и все на нервяках». Несмотря на это, военные в Мариуполе предупреждают меня о возможных атаках.
«А вы чего тут гуляете? Тут дроны летают», — удивленно крутят мой российский паспорт солдаты на блокпосту, перекрывшем въезд в Мариуполь.
Асфальт за их блокпостом усыпан гильзами. В этот день я прохожу его пешком, чтобы снять въездной знак Мариуполя, который находится далеко за городом и перекрашен в триколор. Пока я фотографирую знак, мимо действительно пролетает дрон. Он идет прямо над шоссе, низко, очень близко и тихо. Вдалеке в полях в это время непрерывно стреляют. Были ли связаны два этих факта и чей это был беспилотник, я так и не узнаю.
— А зачем вы снимаете тут? — уточняет в другой раз военный, проверяя мои документы и фото около закрытой территории «Азовстали». Комбинат так и застыл в том же виде: вереницы брошеных железнодорожных вагонов, проломленные крыши гигантских цехов, ржавые трубы над ними, угрожающие красные таблички с черепом и костями, предупреждающие о заминировании, смятые машины. Одну закинуло прямо на бетонный забор завода.
— Это часть истории, — отвечаю я.
— Чьей истории, вашей, что-ли? — недовольно реагирует военный, глядя на мою московскую прописку.
— Теперь нашей общей, — возражаю я.
— Историю в учебниках почитаете. Ладно, «Азовсталь» не снимайте близко, там дальше есть развалины, их фоткайте, — машет он рукой в сторону ближайшего жилого квартала и уходит.
Военных в городе много, как и армейского транспорта с черными номерами. Через несколько дней к этому привыкаешь и перестаешь обращать внимание. Единственное, что не перестает бросаться мне в глаза — небольшие грузовики с надписью «200» белой краской на бортах.
Кроме солдат за порядком следит полиция, как «военная», так и обычная. Последняя вооружена до зубов, патрульные набраны не из числа местных.
«Здравствуйте, полиция города Санкт-Петербург», — представляется один из патрулей, который я встречаю в выходной день.
Петербург стал шефом-побратимом Мариуполя. Его полицейские здесь в командировке. Молодые, крепкие парни, по городу ездят большой группой, из машины выходят вместе. То, что они из полиции, выдают только бронежилеты с надписью «МВД» — все носят камуфляж, на головах вместо фуражек черные кепки с флагом России, у каждого при себе автомат с пистолетом и аптечка на поясе.
Вместо диверсантов они находят во дворах только выпивающих граждан. Нарушителей свозят в главное управление по городу, где в протоколе тщательно описывают каждую бутылку, снимают отпечатки пальцев и фотографируют в профиль и анфас на фоне разметки роста, приклееной на шкаф — все ради того, чтобы выписать штраф в 500 рублей.
— Клоуны, квазимоды! Пальцы веером крутят, выпендриваются, — громко возмущается в отделении местная женщина, задержанная вместе с мужем. — Уже бутылку пива в выходной нельзя, смешно. Нас дети дома ждут, отпускайте.
— Ну шо я могу сделать, меня тоже дома ждут дети. Завтра спросит начальник, что к чему, и что я ему скажу. Это не наши сотрудники задержали, а сотрудники Питера, мы ничего не можем поделать, — устало отвечает ей полицейский в обычной мешковатой форме.
На стенах отделения висят старое фото Владимира Путина и свежий снимок того самого въездного знака в триколоре. Рядом инструкции: как подать заявление «о нежелании состоять в гражданстве Украины», как заверить ранение или контузию, полученные на службе.
Во дворе мариупольского управления МВД блестит черным новый памятник. Он поставлен сотрудникам полиции Донецкой Народной Республики (куда официально вошел Мариуполь), «погибшим при освобождении города». Длинный список имен тянется по мрамору мелкими строчками.
«Солнце, не снимай», — просят меня полицейские, заметив, что я тянусь за телефоном.
«Вы приехали в самый дорогой город»
Несмотря на прифронтовой статус, в Мариуполе можно купить все: от продуктов и военного снаряжения до кальянов с компьютерной техникой. Есть несколько рынков, работают как мелкие магазины «у дома», так и крупные супермаркеты. Среди сетевых точек — ни одной известной франшизы. Местные сети в разговорах называют непривычными аббревиатурами: «МПР» — «Магазин постоянных распродаж», «ТМ» — «Твой дом».
«Вы приехали в самый дорогой город! Тут, может, даже дороже, чем.. чем у вас в Москве! А зарплаты, ну, 35 тысяч — это считается хорошо», — жалуется мой знакомый.
Ассортимент в магазинах вполне московский. Цены, и правда, тоже столичные. С парой «но»: на рынках сильно дешевле, копеечный, по сравнению с московским, общественный транспорт (автобусы стоят 35-40 рублей, трамвай, пока запущенный по единственному маршруту — 10 рублей).
«Алкоголь лицам в военной форме не отпускается!!» — предупреждает объявление на кассе одного из продуктовых.
В магазинах людно, в том числе в больших, и не за счет мужчин в камуляже — среди покупателей они попадаются редко. Встретить солдат проще в военторгах, которых открылось много по городу. Выглядят последние иначе, чем «в тылу». Там они больше похожи на секонд-хэнды камуфляжной одежды, здесь же внутри попадаются совсем другие вещи: стопки настоящих армейских шлемов, картонные коробки с прикладами, прочий ходовой товар.
— Нужно компас, часы, кроссовки, рация, — диктует продавщице парень в форме и смешной болотной панамке.
— Малой, давай «BMW-пакет», он больше, — командует продавщица мальчишке-помощнику.
— А гранаты забрали? — беспокоится покупатель.
— Гранаты кинули в обувь, — успокаивают его.
Под гранатами, очевидно, имеется в виду что-то разговорное — нигде в городе я не вижу боеприпасы в легальной продаже. Только рекламу на стене заброшенной школы, где их предлагают купить в Telegram.
Оплату в городе любят принимать наличными, особенно в общественном транспорте. С электричеством бывают перебои.
«Минутки четыре подождите для оплаты, а то напряжение слабоватое сегодня. Недели две-три назад в подстанцию попали», — просит меня продавщица продуктового.
Свет и вода — актуальная проблема города, напоминающая, что это не обычная мирная территория. Во всех маленьких магазинах стоят большие бочки воды на разлив. В зависимости от района она стоит от 2 до 3,5 рублей за литр.
«А вы пробовали нашу из-под крана? Жесткая, нельзя пить. Да и по графику, бывает, идет. У родителей на Левом берегу, например, воду через день дают. Раньше, конечно, не было у нас такой проблемы. Перебили чо-то, когда вот это в 2022-ом», — вздыхает та же продавщица.
«Но у нас все равно веселее, чем в Донецке! А вы к нам первый раз? Ничо, привыкнете, ко всему привыкаешь!» — весело добавляет она.
«Войны не существует, тебе показалось»
Кроме задержанной пары с бутылкой пива я лишь несколько раз замечаю на улицах пьющих мужчин. Один из них сидит на пустой остановке и молча салютует мне маленьким коньяком, пока наш старый трамвай проезжает мимо. Другой со звенящим пакетом уходит в заброшенное здание.
Последние появились не только из-за военных действий — некоторые были такими еще до полномасштабного конфликта. Кинотеатр имени Тараса Шевченко, украшенный красивой мозаикой, научно-исследовательский центр около порта, где до сих пор лежат дорогие колбы и висит униформа, водная станция с осыпающимся панно на стенах — все их разрушили не бои. Скоро я начинаю отличать советские «заброшки» от современных по мусору. В новых его нет, а старые завалены тем же хламом, что и другие подобные объекты в СНГ.
«У меня там не водка», — зачем-то оправдывается мужчина с пакетом, натыкаясь на меня на обратном пути у выхода из «старых» развалин.
Баров в городе нет, не говоря о клубах, только пивные ларьки-наливайки. Место алкоголя занял другой напиток — в современном Мариуполе зашкаливает количество разнообразных кофеен на квадратный метр, причем не только в центре. Популярнее всего одно заведение, которое работает круглосуточно. Около него в любое время дня толпится народ: студентки, военные, рабочие.
«Кто приходит к нам ночью, это уже их собственная ответственность. Мы работаем законно, по лицензии, как все остальные!»
— объясняют новенькой сотруднице за прилавком нюансы соблюдения комендантского часа.
«А у меня подруга выходит с собакой гулять. Если что, говорит, что собака не может по расписанию какать», — делится девушка.
Кроме кофеен большим спросом пользуется единственный городской фастфуд — кафе «Мак флай». Хотя в местных новостях его сравнивали с «Макдональдсом», это калька не с него, а с классических американских «дайнеров» 50-х. Яркий интерьер в красно-белую клетку, аквариум с живыми рыбами, бургеры, пицца и молочные коктейли, западные ретро-постеры на стенах. Два телевизора: на одном нарезка американских мультиков, на другом — советских. На фоне «дайнера» осталась разрушенная многоэтажка. Ее закрывает большой рекламный плакат «Мак флая» со слоганом: «Мариуполь город сильных людей».
Несмотря на холод, в выходные люди тянутся на пляжи. Все пляжи выглядят дикими и необустроенными — судя по старым фото, они такими и были. Многие сидят с удочками. Больше всего рыбаков облюбовали камни у порта и удят от гигантской надписи: «Мариуполь — это Россия». Надпись успела поблекнуть на солнце, кроме приезжих никто не обращает на нее внимания.
«Тут «бердяник» водится и «кочегар», — оживленно перечисляет один из рыбаков незнакомые мне местные названия. — У нас все обожают рыбачить, в сезон на пляжах не протолкнуться. И женщины тоже ловят! От порта лучше всего, потому что тут фонари мощные. Бывает, встанешь с вечера на камнях и до утра тут, пока клюет, азарт! А народу вокруг — тьма, хоть очередь занимай, чтоб усесться. Ну, это я рассказываю, как было раньше...»
«Мы не хотим жить, как на кладбище. Мы хотим просто жить. Если жизнь возвращается, это хорошо», — просто отмечают другие рыбаки.
Несмотря на отсутствие привычных развлекательных заведений, в пятницу в городе танцуют. В центре попадаются несколько гуляющих человек с колонками, рано вечером начинается «дискотека» в модной кальяной. Певица, которой нет и 30, исполняет вперемешку западные и российские хиты. На танцполе только женщины: молодые и взрослые, сплошь на каблуках, в вечерних нарядах. Персонал за барной стойкой включает фонарики на телефонах и поднимает их в такт песне Максим «Знаешь ли ты».
«Войны не существует, тебе показалось», — шутит мой товарищ, глядя на вечеринку.