«Либо я — либо он»: как под Воронежем люди с пулеметами ночами сбивают дроны

Тачанка XXI века

Такие ночи состоят в основном из ожидания.

Сначала в темноте различается черный ствол, обращенный к небу. Потом — еще две черные фигуры рядом. Третий боец расчета остается в машине. Полная тишина, ни одного огня. Не играет музыка, никто не разговаривает. Просто два человеческих силуэта на фоне почти такого же черного леса — и пулемет, поднятый туда, откуда может появиться беспилотник.

Дроны с украинской стороны запускаются примерно в 19:00 и летят всю ночь, поэтому смена в разведывательном батальоне «Медведи» ЦСН «Барс-Сармат» продолжается до самого утра.

Машина, рядом с которой стоит боец с позывным Ацелот, напоминает тачанку XXI века: обычный на вид джип, в кузов которого вмонтирован пулемет.

— Технологии позволяют подключиться прямо к камере дрона и видеть то, что видит он, — объясняет Ацелот. — Самое плохое, когда на экране вдруг появляется твоя же собственная машина, и ты понимаешь, что сам же являешься целью.
— А быстро уехать невозможно?

Ацелот выдерживает паузу. Под балаклавой не видно лица, но бойца явно позабавил наивный вопрос.

— Невозможно. Либо я — либо он. Ну и, как видите, я жив.

На один дрон, по его словам, может уйти 20-30 патронов.

В стандартной пулеметной ленте их 250, но попасть в дрон довольно сложно.

После попадания подходить к упавшему аппарату никто не спешит.

— При падении происходит детонация, взрывается боевая часть. Но она может детонировать не полностью. Поэтому вызываем специальную группу, которая проверяет упавший дрон и делает его безопасным — разминирует.

Вокруг неправдоподобно спокойно. Ночной лес, поле, автомобиль. Полная темнота.

«Как положили карту — сразу пошла работа»

За несколько часов до этого мы приезжаем в пункт дислокации под Воронежем.

Невысокое здание, вокруг — бронированные машины, на входе сидит дневальный. Внутри развешены зеленые маскировочные сети. По коридорам ходят тренированные мужчины с бородами и татуировками. Каждый чем-то занят, праздно шатающихся нет. На кухне время от времени едят люди.

На втором этаже — комната, где дежурят операторы радиолокационной станции (РЛС), они сообщают МОГам, что в их сторону следует беспилотник. За столом — командир разведывательного батальона «Медведи» с позывным Цербер, правда похож он на молодого Фиделя Кастро.

На стене три монитора, и на каждом совершенно разная информация. На одном расходятся десятки черных линий — траектории пролета беспилотников. На столе лежит карта с обозначениями, понятными только присутствующим.

— Видимо, военные без карты не могут. Как положили на стол карту, сразу пошла работа, — шутит Цербер.

За окном день, но самое напряженное время здесь начинается вечером. Примерно после семи и до трех ночи в комнате находится командование, идет постоянная работа, много разговоров и, предупреждают меня, — много мата.

— Я хотела бы поприсутствовать.

Спокойно посидеть здесь, кажется, невозможно в принципе: дверь постоянно открывается, кто-то заходит, выходит, что-то докладывает.

В какой-то момент дверной проем практически полностью перекрывает один человек.

— Познакомьтесь, наш командир 14 роты разведки, разведывательного батальона «Медведи» с позывным Белаз.

Сравнение более чем буквальное. По габаритам он вполне мог бы поспорить с карьерным самосвалом белорусского производства.

Следом в комнату буквально проскальзывают две худенькие молодые девушки — на контрасте с Белазом они кажутся еще меньше. Одной 22 года, другой 26. Одна приехала из Владимирской области, другая — из Сибири. Позывные — Рыжик и Сэнди. Обе выучились на операторов FPV-дронов (First Person View — «вид от первого лица». Оператор видит мир глазами беспилотника).

Спрашиваю, зачем?
— Да просто скучно стало.

Белаз тем временем долго ищет под собой крошечный стул и наконец усаживается.

«Намечается серьезное мероприятие»

— Я вообще сам с Донбасса, из-под Мариуполя, — начинает Белаз. — До 2014 года работал в МЧС. А потом руководство узнало о моих политических взглядах. Сказали: тебе надо написать рапорт об увольнении по собственному желанию, или мы тебе испортим характеристику.

По его словам, в 23-й пожарно-спасательной бригаде проходили митинги в поддержку присоединения к России и создания Донецкой республики. Позже Белаз оказался в «Оплоте» — организации, связанной с будущим главой ДНР Александром Захарченко.

Потом ему предложили поработать в Африке. Он уехал с «Вагнером», вернулся, а через несколько месяцев получил звонок от товарища: «Намечается серьезное мероприятие».

— Поехали под Киев.
— Это уже 2022 год?
— Да, все в рамках спецоперации. Был такой отряд «Тигры», входил в «Вагнер».

Сначала, вспоминает он, подразделение собиралось в Ростовской области, затем двигалось к белорусско-украинской границе, после чего оказалось в Беларуси недалеко от Чернобыльской зоны. Технику и вооружение получили уже там.

— 23 февраля 2022 года в три часа ночи мы стояли в колонне и двигались в сторону Украины. Колонна была настолько большая, что границу мы пересекли уже 25-го.

Примерно в 15 км от Гостомеля, рассказывает Белаз, их остановили. Затем подразделение выполняло боевые задачи в населенных пунктах совместно с другими российскими частями.

— Первыми пробивали дорогу десантники, за ними, если не ошибаюсь, шли подразделения ФСБ, потом Росгвардия — ОМОН, СОБР. Мы двигались параллельно. Это были полномасштабные военные действия: вертолеты, авиация, над головой сбивали «Байрактары».

У подразделения Белаза существовал конкретный план действий в Киеве.

До Киева подразделение, по его словам, не дошло. Белаз вспоминает село Красный Рог, где военные разместились и вели бои с территориальной обороной и другими украинскими формированиями.

В марте поступил приказ на выход. После этого подразделение некоторое время находилось в Белгородской области, затем отправилось на Харьковское направление, под Изюм, и дальше — в так называемый Шервудский лес (лесной массив между Изюмом и Славянском).

«Позиционировали себя как русские»

В «Барс-Сармат» Белаз попал уже в 2024 году.

— По дронам раньше не стреляли?
— Тогда беспилотные системы не были настолько распространены. Можно было в эвакуационной группе заехать на «буханке», забрать раненых и спокойно вывезти. А сейчас сама эвакуация — целая спецоперация.

Теперь, объясняет он, прежде чем отправлять машину за раненым, приходится получать информацию от РЛС и подразделений радиоэлектронной борьбы: насколько чисто в воздухе, можно ли двигаться? Эвакуационные машины могут идти группой, под прикрытием средств РЭБ. У людей должны быть средства подавления каналов управления беспилотниками, дробовики, сканеры видеочастот.

Дробовик удобен тем, что дробь создает большую площадь поражения, объясняет Белаз. А видеосканер позволяет обнаружить FPV. Особенно опасны так называемые «ждуны»: дрон заранее садится у дороги, по которой должна пройти техника, и ждет появления цели.

Из-за этого, говорит он, эвакуация раненых занимает значительно больше времени. Поэтому военной медицине сейчас стараются обучать каждого.

— Раньше бойцу объяснили, как наложить жгут, он наложил его товарищу — и этого было достаточно. Потому что через полчаса, максимум через час, приезжали специально обученные медики, стабилизировали и вывозили. Сейчас неизвестно, когда смогут забрать.

Белаз рассказывает о случаях, когда эвакуация затягивалась на очень длительный срок и наложенный жгут оставался на конечности слишком долгое время, а снимать его нельзя. В результате — ампутация. Он берет телефон и показывает фотографию раненого. Кисть руки на экране почти полностью черная, с пепельным оттенком.

Через некоторое время разговор снова возвращается к Донбассу.

— Многие ваши бывшие сослуживцы по украинскому МЧС оказались на украинской стороне?
— Нет, два человека. У нас изначально большинство людей позиционировали себя как русские. Раньше, до 2022 года, во время боевых действий мы с противниками могли даже перезваниваться. Сейчас такого уже нет.

Война? «Это невозможно»

— Звонили по какому поводу?
— В каких-то безвыходных ситуациях. Мог позвонить человек и сказать: «У меня на вашей территории мать болеет, вывезти ее не могу». Или майор звонил: «Давайте как-то договариваться, я своих людей положить не хочу».

Одну из таких историй Белаз рассказывает особенно мрачно. По его словам, украинский офицер позвонил со своей SIM-карты, разговор перехватили в СБУ, а затем позиции этого подразделения свои же атаковали с воздуха. Сравняли с землей.

— А вас в школе настраивали против России?
— Когда я учился — нет. Говорили, что россияне — братский народ. Даже когда я служил срочную, планы были по отражению атак НАТО, были совместные учения с российскими десантниками в Казахстане. А потом я вдруг увидел в одной анкете вопрос: «Как вы отнесетесь к войне с Россией?» Это было в 2011 году. Тогда все ответили: это невозможно.

Он замолкает. На стене продолжают светиться мониторы. На них — совершенно реальная война.

Охота на «уток»

Одна из систем, которую испытывают в ЦСН «Барс-Сармат» под Воронежем, — новый комплекс «Зубр». Цель — автоматизировать защиту от БПЛА. В конце января 2026 года холдинг «Высокоточные комплексы» госкорпорации «Ростех» сообщил о первой поставке таких систем Минобороны. Система производится на оборонном предприятии в Туле.

Комплекс рассчитан на защиту объектов от малоразмерных низколетящих беспилотников: его РЛС обнаруживает цель, берет ее на автоматическое сопровождение и передает данные боевым модулям. Решение об открытии огня остается за оператором. «Зубр» состоит из пункта управления, собственной РЛС и четырех боевых модулей.

Мы входим в недостроенное здание, оказывающееся «контейнером» для железного кузова. В нем — множество новеньких мониторов и кресла, еще одетые в пленку. Два представителя разработчика ждут, когда добровольцы «Барс-Сармат» соберут дрон, чтобы разбить его в щепки пулеметным огнем из боевого модуля.

— «Молния ПВО», — объясняют мне. — Сейчас его запустим, по нему будем калибровать «Зубр».

По принципу работы происходящее немного напоминает компьютерную игру: радар обнаруживает объект, автоматика сопровождает его, оператор доводит прицел и принимает решение об огне. Разработчики в разговоре сравнивают это со старой игрой Duck Hunt — «охотой на уток». Только здесь ошибка стоит несоизмеримо дороже.

«Если ничего не сбили — ложками не гремят»

Другой пункт дислокации выглядит еще незаметнее. Небольшое здание охраняют две бельгийские овчарки малинуа. Собаки оказались настолько полезными, что для них специально заказали бронежилеты.

Здесь я знакомлюсь с поваром Сашей.

На вид ей можно дать сильно меньше ее 39 лет. Дома, в Волгограде, осталась семья. Когда, по ее словам, до региона все чаще начали долетать беспилотники, Саша решила, что хочет помогать военным, и подписала контракт с «Барс-Сармат». Это было три месяца назад.

По профессии она и в мирной жизни повар.

— Почему решили сюда поехать?
— Потому что дома стало прилетать. А здесь я всех гоняю: если ничего не сбили, значит, ложками не гремят, — смеется Саша. — Конечно, это шутки, но кто не работает, тот не ест.

Еду здесь дают два раза в день: обед и обед, — перед тем, как бойцы уходят на задание, и после возвращения.

Саша — единственная женщина на пункте, поэтому ей отгородили отдельное спальное место. На двух квадратных метрах она пытается создать подобие дома. Под кроватью стоит деревянный ящик из-под патронов.

Туда Саша складывает небольшие памятные вещи.

— Домой повезу.
— Мужчины на вас заглядываются? Пристают?

— Нет, нет. Здесь категорически нельзя: ни алкоголь, ни наркотики, ни прикосновения. За все три месяца ко мне самое близкое подходили вот настолько.
Она вытягивает вперед руку, показывая расстояние.

Дочери Саши 18 лет. Она часто звонит маме.

— Плачет и гордится, — коротко говорит Саша.

«Броневик — не панацея»

На точку мы выезжаем в «Тигре» с пулеметом.

«Тигр» — российское семейство многоцелевых бронеавтомобилей с колесной формулой 4×4, выпускаемых Арзамасским машиностроительным заводом. Машины используются для перевозки людей и грузов, в качестве платформ для вооружения, средств связи и радиоэлектронной борьбы, а также для эвакуации. Один из распространенных вариантов вооружения — дистанционно управляемый пулемет «Арбалет-ДМ».

Внутри «Тигра» своя атмосфера.

Огромный броневик неожиданно плавно катится по бесконечной дороге. За окнами — черные поля. Ночь настолько плотная, что рассмотреть что-нибудь невозможно.
Сиденья, на удивление, довольно удобные.

Чуть впереди сидит оператор пулемета с позывным Колобок. Он почти не отрывается от черно-белого изображения прибора ночного видения.
Тихо спрашиваю, куда еще можно поехать, чтобы увидеть настоящую работу по дронам.

Руководитель расчета отвечает, наоборот, очень громко:

— Я вам рекомендую не оставаться с расчетом, а ехать назад. Сейчас взрывчатку в дронах начиняют поражающими элементами, например шариками от подшипников. И одного такого аппарата при прямом попадании может хватить, чтобы уничтожить броневик. Броневик — не панацея от тяжелых зарядов.

Еще на базе Саша предупредила меня, что у командира была серьезная контузия, поэтому он может разговаривать слишком громко.

Становится не по себе.

До этого поездка на красивой военной машине с татуированными мужчинами, похожими на персонажей компьютерной игры, и правда временами воспринималась почти как аттракцион. Черно-белые мониторы, джойстики, башни, дроны. И вдруг очень отчетливо понимаешь, что закончиться это может прямо сейчас.

Молодой боец с позывным Колобок сидит не в первом ряду, а чуть дальше. Смотрит на черно-белый экран и готовит пулемет.

— А за сколько вы вообще получаете информацию, что дрон летит?
— Бывает за час-полтора. Этого хватает, чтобы ждать его уже в боевой готовности.

За окнами ничего не меняется: только чернота.

«О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?»

Едем дальше — теперь уже прямо по покошенному полю. Дорога закончилась давно. Вокруг черная земля, над ней — почти такие же черные облака.

И вдруг посреди поля появляется еще один «Тигр».

Возле него стоят двое бойцов с автоматами — Майами и Чок. На крыше установлен «Арбалет».

Чок помогает мне забраться в кресло оператора перед черно-белым экраном.

— Можете повращать башней.

В руке оказывается джойстик — неожиданно удобный, почти привычный любому человеку, который хоть раз держал игровой контроллер. Башня поворачивается тяжело.

— Переключите в дневной режим — пойдет очень легко.

После переключения пулемет действительно начинает вращаться удивительно быстро.

— Думаю, это специально сделано, чтобы ночью избежать ошибок, когда человек сонный, — предполагает Чок.

Ночное дежурство длится около 12 часов.

— А как вы развлекаетесь? Столько времени в темноте выдержать невозможно.
— Чайку попьем, поговорим, походим. Диких животных даже не трогаем, хотя могли бы пострелять. Тут зайцы, кабаны, косули. Но кто их здесь будет разделывать? Да и кормят в «Барс-Сармат» отлично. Разделать зверя — целая история, я охотник, знаю.
— Откуда вы?
— Из-под Архангельска. Раньше воевал на африканском континенте в «Вагнере».
— Вам жаль, что подразделения больше нет?

Пауза.

— На душе горечь. Такое уже не повторится. Как бы ни пытались что-то собрать заново, именно такого состава уже никогда не будет.

Я спрашиваю, что именно он считает особенным?

По словам Чока, люди, которые туда приезжали, заранее соглашались с крайне жесткими условиями.

— Каждый собственноручно писал, что понимает: его могут не вывезти с другого континента, он ни на что не претендует — ни на награды, ни на премии. Может просто бесследно исчезнуть. Представьте, что должно быть у таких людей в голове? Не сумасшедшие — скорее, авантюристы. А система обучения была очень жесткая, поэтому мы были хорошо подготовлены, представляли собой такой мощный кулак.

— Где вы успели побывать?

Он перечисляет: Мозамбик, Судан, Буркина-Фасо, Мали, Центральноафриканская Республика, Сирия, Ливия...

— Что там было самым сложным?
— Наверное, климат. Настолько жарко, что кошмар. И недостаток воды.
— Сколько самое долгое были без воды?
— Трое суток. Если пить не научили — конец.
— А как можно научиться пить?
— Это навык. Можно научиться экономить воду.
— По сравнению с вашим опытом, когда вы три дня без воды были, тут практически санаторий.

Чок смеется.

— Вернетесь домой, — пойдете на охоту?
— Нет.

Ответ звучит неожиданно после всего рассказа — Архангельск, Африка, оружие, трое суток без воды, ночное дежурство.

— Буду дома. У меня четверо детей. Младшему три года.

На войне слово «дом» вообще звучит иначе. За несколько километров отсюда кто-то в это же время укладывает детей спать, ставит чайник, спорит на кухне, не представляя, что столько людей ежеминутно охраняют их жизни в полной темноте.

Задумываюсь о слове «мир». Под Воронежем оно означает простую возможность не ждать ночью цель на мониторе. Это поле, над которым ничего не надо сбивать. Это собака без бронежилета. Это повар Саша, которая наконец увезет домой свой ящик с памятными вещами.

Такие ночи состоят в основном из ожидания.

Черный ствол по-прежнему смотрит в небо.

И очень хочется представить другую ночь — ту, в которой этот ствол, наконец, окажется не у дел.