В узких кругах Турецкого знали задолго до его смерти в 1997 году, и вот теперь, похоже, предпринимается попытка перевести его в категорию классиков. Затея не бессмысленная, если иметь в виду качественный уровень наследия, но требующая последовательных усилий. Будем считать юбилейную выставку началом процесса канонизации.

Художественная общественность скучает без кумиров, хотя бы из недавнего прошлого. На волне перестройки набрали было полный иконостас, но скоро выяснилось, что лишь немногие выдерживают испытание временем. Прямо сердце кровью обливается: кого ни возьми – легендарный вроде бы художник, и советскую власть всей душою презирал, и разным новациям следовал, и на бульдозеры бросался, а вот с произведениями выходит несуразность. Вянут они с годами, морально устаревают, и никакой конферанс уже не спасает. В поисках чего-то более приспособленного к вечности и потянулись искусствоведы к фигурам вроде Бориса Турецкого – к художникам истовым, нетусовочным, замороченным на своих красках, а не на публичном внимании.

И действительно, другое дело. Опусы Турецкого, как и работы его друга Михаила Рогинского, чья персоналка состоялась в этих же стенах прошлой осенью, от соприкосновения с современностью почти не страдают. Здесь как будто все то же, что и у прочих подпольщиков, – и абстракции, и ассамбляжи, и коллажи, и социально острая живопись, – однако приподнято над фоном силой дарования. На роль всенародного любимца Турецкий, конечно, не подходит: слишком упертое и экзистенциальное у него искусство, в этой части третьяковцам стоит поискать что-нибудь полегкомысленнее, но для пополнения обоймы выдающихся мастеров ХХ века кандидатура в самый раз.

Ретроспектива получилась солидная, захватывающая полвека, – от полуученических штудий конца 40-х до предсмертных композиций из обрывков бумаги. Десятилетний пробел в середине этого отрезка объяснен туманной фразой «творчество было прервано болезнью». Если уж вписывать имя художника на скрижали, можно бы и уточнить, что болезнь носила душевный характер и сопровождалась близким знакомством с методами отечественной психиатрии. Вряд ли этот факт дискредитирует автора. И так видно, что работы создавались им на пределе нервной энергии, впрочем, без истерики. Например, абстрактные тушевые листы под названиями «Ритмическое построение» или «Структура + пространство» вполне претендовали бы на холодное исследование, только слишком явственно пробивается в них высокое чувственное напряжение. Минус с точки зрения схоласта-беспредметника, плюс – для зрителя.

Турецкий стал одним из первых «оттепельных» абстракционистов, а позднее ассамбляжами из перчаток, сапог, бюстгальтеров и т.п. навлек на себя печать предвестника советского поп-арта. Не вдаваясь в рассуждения про отличие тамошних и здешних игр с материальной культурой, сообщим лишь, что для Турецкого это был короткий, меньше года, период. Все-таки не подобными кунштюками он по-настоящему интересен. Абстракциями – да, и до выставки казалось, что только ими. Но самое сильное впечатление на автора этих строк произвели двухметровые гуаши с типажами из советской действительности – продавщицами, секретаршами, летчиками и пр. Не оттого, что большие и яркие, а оттого, что убедительные. Это не реализм и не гротеск, а то, что называется «правдой художника». Некоторые из таких листов отреставрированы, другие покороблены и грозят осыпями красочного слоя – но, редкий случай, ужасающая сохранность только добавляет работам глубины. Словно сам изображенный мир трескается, скукоживается и теряет очертания. На многие работы хочется смотреть подолгу – и ничем, кроме таланта живописца, это желание не объяснить, поскольку разглядывать там вроде бы и нечего… Если назначение Турецкого классиком все же состоится, никакого внутреннего протеста это не вызовет. В общем-то, заслужил.

В Третьяковской галерее на Крымском валу, 10 — до 19 октября.