Жизнь за царя
Массовая мобилизация народа на войну — явление по историческим меркам новое. Разумеется, в любую эпоху существовала практика, при которой при смертельной опасности городу или племени в строй вставали все, кто мог держать оружие. Это трудно было назвать долгом в гражданско-правовом смысле, скорее природным инстинктом самосохранения в эпоху, когда поражение часто означало грабежи, убийства, изнасилования от рук победителей или поголовный угон в рабство.
Но большую часть времени, в большинстве стран и обществ, при наборе армии необходимо было дать ответ на вопрос: почему человек должен служить? Что побуждает его оставить свой дом, свою семью и относительно вольную сельскую жизнь, чтобы с оружием в руках отправиться в земли, о которых он ничего не знает и не желает знать, с риском никогда не вернуться назад?
Часто обязанность служить привязывали к какой-то привилегии, в первую очередь владению землей. В древнем Вавилоне считалось, что надел выдается государством фермеру с условием, что когда царь созовет войско, фермер должен будет оставить сельский труд и прибыть в расположение воинской части. Связь между землей и службой была настолько прочной, что надел отбирали даже при попадании в плен, и, по законам Хаммурапи, отдавали назад, если пленный возвращался. В древнем Египте система была сложнее, и для крестьян эпизодический призыв в армию не отличался от любых других принудительных государственных работ.
Важно понимать, что в ту пору войны чаще всего были сезонными, и обычно мобилизованные отлучались от дома на несколько месяцев. Существовал предел того, что можно заставить сделать призванного земледельца, и всю жизнь завоевывать мир во имя царя он был не готов. Более того, иногда царю было все равно, кого держатель надела пошлет служить: себя самого, сына, должника или кого-то, с кем договорится. Была также возможность откупиться и предоставить вместо человека для службы животное или снаряжение.
Но были в древних обществах и готовые к завоеванию мира. Параллельно с сезонным призывом крестьян на Древнем Востоке существовали царские гвардии: отряды профессиональных солдат, получающих в том или ином виде жалование и для которых ратный труд был работой. Чем больше было средств у государства, тем сильнее разрастался царский отряд. Новоассирийское царство было знаменито тем, что его армия была в основном профессиональной, очень хорошо обученной и с сильным корпусом военных инженеров, что открыло дорогу для невиданных завоеваний.
Древняя Греция и Рим эпохи республики в какой-то степени перевернули эту систему. Их армии технически были ополчением землевладельцев, лишь из-за запредельной милитаризации общества по снаряжению и по обученности не уступающим царским отрядам. Гораздо важнее, что в греческих полисах и Риме службу подавали не как тяжелую неприятную обязанность, спущенную сверху, а как повод для гордости и борьбу за общее дело. Солдаты считались вооруженными гражданами, защитниками жизни, свободы, и процветания всего города-государства, а не бедолагами, тянущими лямку по царском указу.
В Риме история приняла трагический оборот, потому что в II-I веках до н.э. слишком успешные завоевания сделали старую модель нежизнеспособной, и ополчение патриотов заменила на войско наемников. Но идеал борцов за свободу отечества не исчез и остался жить в веках.
Молодые люди пойдут сражаться на фронт
В средние века в Европе вопрос о службе в армии решался иначе. В упрощенном виде систему обычно излагают так. Общество было разделено на три сословия: духовенство, дворянство и простолюдинов. Духовенство ведало делами церковными, а дворяне, в исходном своем варианте, заключали с королем сделку: земельный надел в обмен на обязательство встать в строй по требованию, со своим оружием. Этот надел держатель мог также разделить среди своих вассалов рангом пониже, на тех же условиях, а те — разделить еще раз, формируя таким образом феодальную лестницу. Крестьянам в этой модели была отведена роль тружеников на благо первых двух сословий, но была у них и своя привилегия: война считалась не их делом, и проливать кровь должны были либо феодалы, либо те, с кем они договорятся, как правило за деньги.
Современные медиевисты назвали бы эту схему полезным упрощением, граничащим с выдумкой. Она описывает не столько реальное положение дел, сколько идеологию, представление о том, как должно было быть устроено общество. В реальности на войну отправлялись и городские ополчения, и набранные капитанами по деревням солдаты на довольствии. Окрестных селян часто заставляли строить укрепления и стоять на блокпостах, а иногда идти в бой — впрочем, делали они это из-под палки и крайне неохотно. К XVIII веку, в эпоху огнестрельного оружия, феодальное ополчение было почти полностью заменено небольшими профессиональным армиями: либо наемными, либо рекрутскими, сообразно ценностям и финансовым возможностям государства.
Все перевернула Французская революция 1789 года. В устаревшей литературе ее часто именовали буржуазной, имея в виду, что класс предпринимателей отнял власть у класса аристократов. Это очень далеко от правды, и по современным представлениям та революция была прежде всего революцией идей, которые овладевали толпами и порождали, по выражению ряда историков, массовый психоз. Согласно этим идеям, французы переставали быть подданными парижского короля и провозглашали себя единой нацией: политическим организмом с общими целями и судьбой, вдохновленным сильно романтизированным образом римской республики.
Отыне каждый француз провозглашался гражданином, свободным человеком с набором прав, которые по сути приравнивали его к дворянам эпохи феодализма. Неизвестно, чем бы это закончилось в мирное время, но в 1792 году Франция, повинуясь массовому психозу, пошла войной против всей Европы. Ее дипломатическая позиция по отношению к европейским монархам стала почти неотличимой от запечатленного в бравурном революционном марше клича «Vienne qui voudra!», что можно примерно перевести как «подходите, если не боитесь».
Альянс Австрии, Пруссии, Испании, Нидерландов, бесчисленного множества итальянских, немецких и прочих княжеств при поддержке Великобритании и России не испугался одинокой Франции, и задиристую угрозу пришлось выполнять. Здесь как нельзя кстати пришлись идеалы республики: раз французы теперь свободные граждане, как некогда древние римляне, то теперь каждый из них обязан защищать отечество до последней капли крови.
23 августа 1793 года Конвент издал знаменитый декрет о массовой мобилизации всего народа:
«С настоящего момента и до тех пор, пока враги не будут изгнаны из пределов территории Республики, все французы объявляются в состоянии постоянной военной реквизиции. Молодые люди пойдут сражаться на фронт; женатые должны ковать оружие и подвозить продовольствие; женщины будут готовить палатки, одежду и служить в госпиталях; дети – щипать корпию из старого белья; старики заставят выводить себя на площади, чтобы возбуждать в воинах храбрость, ненависть к королям и мысль о единстве Республики».
Мобилизация прошла не без эксцессов, дезертирства и казней, но задача была выполнена. К следующему году Франция выставила на поле боя полумиллионную армию, численно превосходящую войска всех противников в сумме и заряженную революционной идеологией. Враги были разгромлены, и спустя несколько лет эту армию, уже закаленную в боях, унаследовал Наполеон.
Металл важнее тел
Система показала себя настолько эффективной, что к концу XIX века мобилизация стала ключевым инструментом почти всех крупных держав. Естественным ее дополнением был воинский призыв, который позволял прогнать через армию и обучить большую массу резервистов. В реалиях той эпохи один пехотный полк имел примерно одинаковую силу с аналогичным пехотным полком другой страны. Больше полков — больше сил, и численность армии была важнейшим ее показателем. Поэтому в случае войны мобилизацию проводили или планировали проводить даже те государства, у которых не было идеологического объяснения, ради чего человек должен жертвовать собой.
В таком виде эта система просуществовала до Второй мировой войны и продолжила существовать после нее. У нее были разные варианты: например, немецкая модель делала упор на максимально быструю мобилизацию и достижение максимальной боеготовности в течение первых часов и дней войны, а советская отдавала приоритет долгосрочному наращиванию сил.
Однако уже во Вторую мировую войну старая схема сильно поменялась. В исходном варианте мобилизация позволяла получать массу пехотинцев с винтовкой, но полк пехотинцев с винтовками, без дополнительной техники и специалистов, почти бессилен против грамотно действующих танков и полностью бессилен против боевого самолета. Техника начинала играть все большую роль, но некоторые ее виды, например самолеты, нельзя копить на складах на случай войны в неограниченных количествах, как винтовки и патроны.
Росли и требования к умениям солдат, у которых раньше был довольно низкий потолок. Рота пехотинцев начала XX века в основном должна была уметь организованно перемещаться и стрелять в сторону противника. Рота пехотинцев конца XX века должна была уметь поддерживать постоянную связь с артиллерией, авиацией, вести разведку, стрелять из минометов, ставить и снимать мины, а один грамотно поставленный пулемет мог стоить всей остальной роты. Это стало одним из факторов, которые заставили США в 1970-е годы перейти на профессиональную армию: по объему знаний пехотинец приблизился к офицерам прошлых эпох, а пехотные роты и батальоны превратились из массы стрелков в сообщество разноплановых специалистов.
Так что в наши дни для мобилизации не достаточно уговорами или силой согнать миллионы мужчин на полигоны, научить их стрелять и ходить строем. Их необходимо заранее обеспечить техникой и грамотными командирами, и если ни того, ни другого нет, то пехотинцы смогут выступить лишь расходным материалом, живыми снарядами, абсорбирующими на себя настоящие вражеские снаряды.
Несмотря ни на что, за прошедшие несколько тысяч лет не потерял актуальность вопрос, стоявший еще перед древними вавилонянами и греками: зачем и во имя чего человек должен оставить свой дом, чтобы в неизвестных краях убивать незнакомых людей, которые попытаются убить его в ответ? Без ответа на этот вопрос провести мобилизацию будет трудно в любой стране.