Так же как в «Эрмитаже», не утонул джаз и за долгие годы советской власти, хотя его старательно топили во все социалистические эпохи и времена, и достойно удивления, как у тогдашних инструкторов, менторов и цензоров, людей, по преимуществу невежественных, всегда хватало вкуса и нюха на эстетическую крамолу.
+++ Но в данном случае причины потопа, конечно, были не классовые и не идеологические, как некогда, но климатические: на излете недели проведения Международного джазового фестивале в Москве с неба хлынули такие потоки воды, что впору было мэру официально открывать в столице сезон дождей. А поскольку джазовый фест проходил не в каком-нибудь дворце спорта или доме культуры, а на открытом воздухе, в очаровательном московском саду «Эрмитаж», то шансы захлебнуться были. Однако выстояли все — организаторы, публика, бармены, а главное — разноплеменные участники и исполнители. Для этого нужны, помимо влагоустойчивости и водонепроницаемости, любовь, преданность и верность предмету.
Вообще говоря, столь сильную и постоянную любовь у нас в стране к «музыке толстых» трудно объяснить лишь в рамках музыковедческого разговора. Точнее, в этих рамках она необъяснима и представляется загадочной. Понятно, этот вид музицирования у нас не имел никаких корней. А где он их имел, кроме, скажем, Сент-Луиса?
Отчасти поэтому — то есть из-за своей экзотичности — джаз довольно быстро стал у нас музыкой не толстых, но избранных. И это несмотря на демократичный внешне народный фильм «Веселые ребята» с джазом Утесова в середине 30-х или на игру ансамбля Эдди Рознера перед сеансами в кинотеатре «Ударник» в конце 50-х — учреждении, как ни крути, тоже эгалитарном, — джаз стал музыкой немногих ценителей, то есть элитарной.
То же терпевшая известные гонения бардовская песня, которую ведь тоже с трудом пускали разве что в «Кругозоре» и не подпускали к телестудиям, то же наш притесненный самодеятельный рок-н-ролл 70-х — все это была музыка студенческих аудиторий и танцулек, полуофициальных концертов в научных городках и инженерных НИИ, простая и ясная, близкая даже комсомольцам. Джаз же стал непременным аккомпанементом жизни советского культурного андеграунда. Сказать, что это был продвинутый слушатель, — значит сказать мало. Джаз во многом превратился в музыку советского дендизма, как ни называй советских послевоенных денди — стиляги, пижоны, битники, штатники, чуваки и т. д.
Дендизм — довольно расплывчатое определение, но достаточно сказать, что московские денди уже после знаменитого Фестиваля молодежи и студентов несли свою особую субкультуру, в которой джаз, конечно, занимал центральное место.
И недаром авторами, организаторами и локомотивами фестиваля в «Эрмитаже», ставшего уже традиционным и привлекающего все новых классных и стильных музыкантов из-за рубежа, оказались два знаменитых столичных денди, два Алексея — Баташов и Козлов.
Ну, с Алексеем Козловым все ясно — знаменитый джазмен, прототип одной из ипостасей героя аксеновского «Ожога», центральная фигура незабвенных вечеров в кафе «Печора», основатель «Арсенала». Леша Баташов если и музицирует, то для себя. Но это знаток, идеолог, манифестант.
Козлов несколько лет назад опубликовал мемуары. Так вот, посвящены они не столько музыке, сколько атрибутике продвинутого образа жизни его поколения «на Броде», несколько наивному и доморощенному дендизму времен «оттепели». И едва ли не первое место — помимо редких пластинок американских ансамблей — в джентльменском наборе занимали в обязательном порядке еще и американские тряпки, и американизированный сленг. Кстати, недаром именно тогда родилось такое общественное национальное явление, как фарцовка. И была она, конечно, не так проста, как вульгарная спекуляция.
Эти полуподпольные денди слушали запретную музыку и по глушащемуся радио, прежде всего по «Би-Би-Си», подобно политическим фрондерам, тоже приникавшим всякую ночь не к любимой, но к приемнику. У этих денди было мало от диссидентов советского образца. Ведь они были аполитичны, не читали по ночам Солженицына и не интересовались «Хроникой текущих событий». Но одно и главное было общим — и те и другие алкали свободы, только вторые понимали ее не буквально политически, но скорее интуитивно и артистически. У них тоже были расхождения с советской властью, но, по слову Андрея Синявского, эстетические.
Они не протестовали против общества открыто — они его эпатировали.
~Начиная со стиляг — первых джазовых фанов с их желтыми галстуками с попугаями, коками под бриолином и ботинками на микропоре. И, к слову, если не говорить о какой-то уходящей в исторические дали перспективе, такой, поведенческий, а не декларативный, способ протеста был здесь и тогда, наверное, едва ли не самым эффективным. Ведь можно возмущаться на кухнях и писать в самиздате, а можно было просто ходить с длинными волосами и в расклешенных штанах, дразня народных дружинников и членов студенческих оперотрядов...
Конечно, джаз, который слушают сегодня на фестивале «Эрмитаж», во многом традиционен. Эта музыка прежде всего ностальгична. Хотя среди слушателей — полно молодежи. Когда стоишь в тесной толпе перед открытой эстрадой и смотришь на обнявшиеся парочки, устроившиеся в партере — то есть на газоне, на то, как одета толпа и как непринужденно они приветствуют ударные импровизации, трудно удержаться от улыбки: та вожделенная свобода стиля и образа жизни, которую так упорно, подчас рискованно искали фаны полузапрещенного джаза советских лет, пришла. Вот она.
