С начала этого года очередным председателем Евросоюза на шесть месяцев стала Германия. Это первый «тяжеловес» в роли главы ЕС после годичного перерыва, во время которого Евросоюз возглавляли страны меньшего «калибра» — Австрия и Финляндия. И именно сейчас появились предпосылки к тому, что Евросоюз вступает в новый этап своего развития, а назревающие перемены неизбежно отразятся на отношениях Европы с ее партнерами, в том числе и Россией. По меньшей мере три события указывают на то, что ЕС понемногу выходит из кризиса, вызванного провалом проекта европейской конституции на референдумах во Франции и Нидерландах около двух лет назад.
Первое — заявление Ангелы Меркель о намерении Германии реанимировать основной закон Европы, пусть и не в том виде, в каком его отвергли французы и голландцы. То, что реакция на эти слова в европейских столицах оказалась вполне спокойной и даже благожелательной, может означать, что
«период размышлений», о котором с кислыми физиономиями заявили европейские лидеры после французского и голландского голосований, подошел к концу.
И привел как элиту, так и, возможно, более широкие слои общества к выводу о том, что от дальнейшей интеграции Евросоюзу никуда не деться. А значит, о ее условиях нужно договариваться и составлять соответствующие документы, пусть и не столь громоздкие и неудобочитаемые, как отвергнутый конституционный проект. Конечно, процесс вряд ли будет быстрым, но характерно уже само отсутствие аллергии на предложение Берлина — при том, что в 2005 году неприятие конституции объединило всех евроскептиков, от левых антиглобалистов до правых радикалов.
Событие второе — официальное вступление в ЕС Румынии и Болгарии. Такие бедные страны (уровень жизни в обеих равен примерно трети от среднего показателя по ЕС) до сих пор членами Союза не становились. Возможно, поэтому прием румын и болгар не сопровождался и малой толикой того — тоже не слишком большого — воодушевления, которое было в 2004 году при вступлении в ЕС бывших соцстран Центральной Европы. Нынешнее расширение Евросоюза — явно последнее до конца текущего десятилетия, а может, и на более долгий срок. (Единственным исключением здесь может стать Хорватия, объективно и сегодня по большинству параметров куда более «еэсовская», чем Румыния или Болгария). ЕС явно хочет передохнуть от наплыва «бедных родственников» с востока. Но вступление Румынии и Болгарии, которое в принципе могло быть отложено по меньшей мере на год, означает, что Союз достаточно уверен в своей способности постепенно интегрировать даже столь неблагополучные страны.
А это, в свою очередь, значит, что европейская перспектива, пусть и отдаленная, не исключена и для других возможных кандидатов, даже таких «неудобных», как Украина и Турция.
Кроме того, членский статус Румынии и Болгарии означает новое усиление восточного, посткоммунистического крыла ЕС. Оно отличается не только проамериканской геополитической ориентацией (в Румынии, как известно, будут в ближайшее время размещены три военные базы США), но и играет все более заметную роль в новых планах Евросоюза, связанных с изменением его энергетической стратегии. Обнародование этой стратегии, которое совпало с напугавшим европейских потребителей российско-белорусским нефтяным кризисом и стало третьим — а по своему значению, возможно, первым — европейским событием нынешнего января.
Ничего сверхреволюционного в энергетической стратегии ЕС не оказалось. О необходимости активнее использовать альтернативные источники энергии и искать новых поставщиков углеводородных энергоносителей в Европе говорят уже давно. Однако впервые все эти предложения были собраны воедино, конкретизированы и переведены на язык экономических мер — вроде демонополизации энергетического сектора, в результате которой предполагается сосредоточить добычу и транспортировку нефти и газа в руках разных собственников. Вокруг этого положения явно будут ломаться копья — слишком многим влиятельным силам оно невыгодно.
Но в случае даже частичной реализации этой программы европейский энергетический рынок лет через 10 может выглядеть совершенно иначе, и не слишком приятно для российских поставщиков нефти и газа.
Кстати, и сегодня в критической степени (более 75% импорта) зависят от поставок российской нефти лишь 4 страны ЕС: Венгрия, Польша, Словакия и Финляндия. В Чехии этот показатель равен примерно половине, у остальных государств ЕС — менее трети нефтяного импорта.
Вступление Румынии и Болгарии в Евросоюз в этой связи приобретает дополнительное значение: именно через эти две страны предполагается к 2012–2013 годам проложить одну из веток газопровода «Набукко», ведущего из Турции и Центральной Азии в Европу в обход России. В евросоюзовской энергетической программе постоянно подчеркивается необходимость единства действий всех стран ЕС для обеспечения энергетической безопасности. Вряд ли это дежурная риторика: современная экономика, в которой география газо- и нефтепроводов значит так много, делает поставщиков и конечных потребителей энергетического сырья, а также транзитные страны взаимозависимыми — недавний российско-белорусский кризис снова это доказал.
Эти соображения, да и не только они, подталкивают европейские страны ко все более тщательному согласованию своих интересов. Учитывая, что, во-первых, бывшие соцстраны теперь составляют 10 из 27 членов ЕС, а во-вторых, система принятия решений в рамках Евросоюза устроена так, что исключает возможность доминирования одной страны или их небольшой группы, можно предположить, что
политическое влияние «восточного крыла» ЕС будет усиливаться.
Возможно, этому не помешает даже небольшой экономический вес составляющих его государств.
Времена, когда франко-германский тандем мог с полным правом считать себя «мотором Европы», ушли в прошлое: сегодняшний ЕС слишком сложен и громоздок и не может управляться осью Берлин — Париж.
По меньшей мере в Берлине это, видимо, понимают: политика правительства Ангелы Меркель выглядит пока более взвешенно, чем довольно эксцентричный курс ее предшественника. При Меркель Германия давно забыла о резком антиамериканизме шрёдеровской эпохи, несколько охладела к России (сохраняя склонность к двустороннему экономическому сотрудничеству, но с оглядкой на партнеров по ЕС) и активно пытается восстановить благожелательные отношения с Польшей, испорченные в последние год-полтора не по вине Берлина.
Новое поколение европейских лидеров вообще склонно к прагматичной, слегка «холодной» политике, не отягощенной ни идеологией, ни личными симпатиями и антипатиями, ни малопристойной склонностью превращать государственную деятельность в личный гешефт.
skin: article/incut(default)
data:
{
"_essence": "test",
"incutNum": 1,
"repl": "<1>:{{incut1()}}",
"type": "129466",
"uid": "_uid_1284404_i_1"
}
Россия относится к тем из них, кому в таком случае придется довольно трудно, так как ее политические и дипломатические привычки несколько иного рода.
Во-первых, Москва традиционно ориентирована на формирование блоков и коалиций, вроде не слишком удачливой «оси Париж — Берлин — Москва» накануне войны в Ираке. Поэтому у нее редко получалось выстраивать продуктивные отношения с ЕС как конфедерацией государств, зато вполне удавались взаимовыгодные двусторонние контакты с теми или иными европейскими странами. Во-вторых, личный фактор в российской внешней политике играет весьма заметную роль: уже в путинскую эпоху основные ее успехи были связаны с удачными контактами российского президента с отдельными западными партнерами — Герхардом Шрёдером, Сильвио Берлускони или (в первые годы пребывания у власти) Джорджем Бушем. Обе эти традиции в новых условиях могут оказаться не только бесполезными, но и откровенно вредными для налаживания отношений с меняющейся Европой — даже если допустить, что в этих отношениях не будет никаких иных раздражающих факторов, вроде загадочных убийств или нефтегазовых кризисов.
