Спешу за старшим сыном в школу. Опаздываю, тащу себя и младшего через сугробы, ноги проваливаются, снег забивается в сапоги. Мелкий орет так, что закладывает уши. Влетаю на школьный двор и тут же получаю в голову огромным тяжеленным снежком.
— Вот капец! (на самом деле, конечно, было сказано грубее).
Нет, это не я, товарищи. Это второклассник — испугался, что я разозлюсь на прилетевший от него снежок, и вот так вот выразил свой испуг.
И знаете, я даже не то чтобы удивилась — скорее немного лениво возмутилась, попеняв мальцу. Но вот шока не было. Привыкла.
Да, это так: мы действительно привыкли, что точно услышим от стайки подростков крепкую брань. Привыкли, что ребята допубертатного возраста скажут что-то нецензурное в общественном транспорте, в магазине или даже на детской площадке. Или вот младшеклассники хорошенько ругнутся или пошлют тебя по матушке на школьном дворе.
Скажу больше: порой мне страшно было на переменах выходить в школьный коридор (про туалеты вообще молчу) — я знала, что там услышу, и понимала, что очередной свой перерыв проведу, поучая дерзкого ребенка, демонстрирующего полное владение обсценной лексикой.
Напротив моего кабинета (кабинета русского языка и литературы, на минуточку!) стоял стол для пинг-понга, и я регулярно приглашала к себе тех, кто не справлялся с эмоциями и ругался. Просила учеников предоставить мне список синонимов к произнесенному матерному ругательству — и, кстати, всегда получала довольно полный перечень цензурных слов и выражений.
Какие выводы мы имеем? Со словарным запасом у наших детей все в порядке, это точно. Выражаются они не потому, что нет в запасе чего-то иного — просто ребята на своем примере демонстрируют довольно любопытную языковую тенденцию, о которой почти одновременно заговорили многие наши лингвисты. Речь о легитимизации матерной брани — она постепенно входит в обиход, на наших глазах теряя свою табуированность и сакральность.
Это может шокировать и даже, не побоюсь этого слова, фраппировать нас, но давайте сейчас забудем о роли морального камертона и постараемся взглянуть на это явление с исследовательской точки зрения.
Итак, чтобы понять, почему наши дети ругаются матом больше и свободнее, чем мы, а мы, в свою очередь, — больше и свободнее наших родителей, надо вспомнить, откуда он вообще ведет свое начало.
Матерная брань (а это всевозможные словообразовательные вариации на тему трех основных корней) не являлась таковой — то есть запрещенной и возмущающей общественность — во времена наших языческих предков-славян, ведь была связана с культом плодородия и просто называла интимные части человеческого тела; необходимо это было во время проведения сельскохозяйственных ритуалов. Короче говоря, наши пращуры были озабочены вопросами плодородия и ратовали за хороший урожай, для того и проводили различные сакральные действия и сопровождали их словесно. И ничего такого!
Когда же всем известные слова приобрели статус табу? Несложно догадаться: с установлением православия на Руси все языческие служения были запрещены, а все связанное с ними стало символом порока, грязи и зла. Так мат и стал матом.
Безусловно, тех пор с нецензурной лексикой заигрывали буквально все: не только бунтующее против норм и устоев подрастающее поколение, но и большие классики, исследующие все богатство нашего языка. И все же в течение веков матерная брань, нет-нет да и звучащая время от времени, оставалась строго табуированной, сакральной, «сильной».
А сегодня нецензурные слова перестают быть табу — и это не просто наблюдения отдельной взятой московской училки (хотя учителя зачастую к «земле» ближе многих ученых). Некоторые лингвисты буквально заявляют, что, если такое активное употребление мата продолжится, он исчезнет как явление — просто перейдет в разряд грубых, а затем просторечных, но общеупотребительных слов, сниженной лексики.
Но почему-таки происходит такое активное употребление слов, которые раньше употреблялись «по большим праздникам»?
Во-первых, все благодаря интернету и нейросетям: такого доступа к информации у наших родителей не было, да и мы росли в совершенно иных условиях, нежели наши дети. Уже к первому классу даже плохо читающий ребенок знает порой то, чего не знают его мама с папой. Во многих социальных сетях комментарии не цензурируются, и те невинные детки, у кого есть выход во всемирную сеть, с младых ногтей видят матерную брань — и совершенно не шокируются.
Во-вторых, сегодня мы переживаем демократизацию воспитания: мы первое поколение, массово и всерьез пытающееся выстроить с детьми доверительные, человеческие отношения — без лишних запретов, давления и наказаний. Сложно сейчас сделать вывод, к чему это приведет в общем и целом, но то, что наши отпрыски могут говорить с нами, да и вообще со взрослыми более свободно, а иногда и дерзко — это факт.
Наконец, третья причина такого активного употребления мата — это крайняя невротизация всего общества. Как раньше бывало: ругнешься разок-другой, отведешь душу — и живешь себе дальше припеваючи. Сейчас же люди существуют в запредельном стрессе, отсюда и привычка регулярно снимать его с помощью матерной брани.
Обратите внимание: я сейчас не говорю про маргиналов, игнорирующих общественные правила и нормы; отчаянно матерятся вполне благополучные, воспитанные люди. Так и льется эта нецензурная река, уже даже и не удивляя никого особо.
Так как же ко всему этому относиться? Неужели равнодушно молчать, когда слышишь, как малолетний ребенок нецензурно выражается, еще не вполне понимая, что он вообще говорит? Конечно, нет, тем более что мат в общественных местах остается административным правонарушением. Собственно, я именно так и аргументирую свою просьбу закончить ругаться. Вдаваться в морализаторство смысла нет: маленькие дети вряд ли вас поймут, подростки понять просто не захотят, равно как и взрослые. К слову, апелляция к букве закона останавливает всех — а я радуюсь про себя и очень надеюсь, что мое небольшое занудство поможет сохранить русский мат в его сакральном значении. В конце концов, и колонка-то написана ради этого!
Автор выражает личное мнение, которое может не совпадать с позицией редакции.
