Выставка 13 итальянских фотографов, как всякая ретроспектива, ещё раз доказывает, что, когда дело касается творчества, всё, что не чудо, сгорает. Максимум ложится историческим фоном, о котором ещё как-то помнят, сочиняя, к примеру, анонс («Этот художник словно опередил своё время...», «Немыслимое для данной эпохи объединение творческих людей...»), но забывают немедленно и крепко, оказавшись перед работой мастеров.
Придя на выставку, мы застаём фотографию на точке «начало тридцатых». То есть уже совершена «революция» 1925 года, выпущена дальномерная Leica, расширившая именно технические горизонты съёмки, в то же время и споры, самостоятельное ли искусство фотография, закончены. Уже взлетел и прогремел Bauhaus в Германии, главная европейская школа по изучению изображения, да так прогремел, что в 1933 фашисты его прикроют. Однако «новое видение», термин, введённый преподавателем этой школы, великим фотографом-экспериментатором Ласло Махой-Надем, утвердилось названием целого течения в искусстве, провоцирующего фотохудожников на эксперименты со сверхкрупными планами, новыми точками съёмки, форсированием перспективы...
Даже сложившийся навык снимать лица крупным планом с подачи русских Родченко, Эйзенштейна и Вертова — всё сходится в этой точке: начало тридцатых.
Независимый куратор Элена Джеуна, отбиравшая для выставки работы (Элена нам уже знакома, она же готовила выставку «Пьер и Жиль» в том же Манеже также для МДФ), выбрала 9 снимков Марио Габинио, с двадцатых годов стоящего в одном ряду с великими европейскими авангардистами, 6 снимков авангардиста Антонио Боджери, целых 5 фоторабот Луиджи Веронези, приятеля и продолжателя дела Махой-Надя. На Веронези учились и учатся итальянские дизайнеры. Он со своими экспериментами по соляризации, со своими фотограммами, полотнами, покрытыми светочувствительной эмульсией, возможно, и есть та финальная точка в щелчке затвора, поставленная тридцатыми годами.
Этакий запечатлённый миг состояния эпохи европейской фотографии на тот момент, когда фотохудожники искали и обретали язык изображения — форму, фактуру, ритм, ракурс.
От начала двадцатого века идёт эта охота за самым мигом рождения образа, попытка за попыткой застать или даже застигнуть и, раз уж в руках фотокамера, пришпилить его, прищёлкнуть затвором. Что к пятидесятым годам стало удаваться: техника позволила. Вообще-то, когда появляется сочетание слов «Италия» и «камера», первая рифма, возникающая в голове, — неореализм, особый свет, при котором натюрморт, портрет, да что угодно, хоть кусок забора со ржавым замком, — часть большой истории. Колоссальное внимание к детали. Тот, кто знает эту картинку, ни с чем её не спутает. На выставке тринадцати итальянцев основной акцент именно на такие работы. Вот городской пейзаж, где наложением нескольких изображений одно на другое создается эффект «лишних углов», и мы вспоминаем кубистов и Аристарха Лентулова, а видим «Мой город» (1958) Нино Мильори. Вот то — почти офорт с акватинтой, то — гризаль, а это умение играть с контрастностью. Практически книжная графика «Городского алфавита» (1955–1961) Альфредо Камиза и «Уличного цирка» (1954) Пьерджоржо Бранци — умение сделать картинку плоской сознательно. Фотография научилась переводить язык действительности в разборчивое изображение. Так что, когда мы видим девушку, которая прикуривает в кафе («Орнелла Бернедетто», начало 1960-х), мы же сразу можем назвать и время, и место. Поэтому не думаем об этом, и остаётся время и место для чувств и эмоций.
Марио Джакомелли верил, что фотографии — это либо раны, которые открываются, либо шрамы, которые зарубцовываются в процессе самопознания.
На выставке тринадцати итальянцев есть его знаменитые молодые падре на снегу: «Нет у меня рук, которые ласкали бы моё лицо» (1963). Всё, чем занималась фотогруппа Misa (Джакомелли в неё какое-то время входил), все их формальные эксперименты и кураторская деятельность удивительного фотографа Джузеппе Кавалли, руководителя этой группы, с одной стороны, и вся социально-политическая активность, весь фотожурналистский прорыв документалистов-неореалистов — с другой, словно примирились в этой работе Джакомелли. Он, поймав и припечатав миг рождения эмоции, позволяет обыденное увидеть, как в первый раз, а ведь это и есть чудо фотографии. И заснеженная пустая Венеция Уго Муласа, и крупные планы стен у Нино Мильори, и Неаполь Миммо Йодиче, и Милан Марио де Биазе, и Турин Джорджо Авигдора, и Флоренция Пьерджорджо Бранци. Борджери. Маллино. Камиза. Их свет делает чудеса с «простыми» мужчинами, старухами, стаканами, стенами, руинами, трущобами, дворцами, причалами. И небом.
