Традиционный музейный уклад нуждается в реформах, это очевидно для многих. Концепция «храма искусства» теряет былую популярность. Сегодняшний массовый зритель не очень-то склонен питать априорный трепет перед вереницами холстов, охраняемых сонными смотрительницами. Нет, не то чтобы тотальное бескультурье воцарилось в обществе. Детей непременно сводят в Третьяковскую галерею, допустим, или в Эрмитаж, почитая это своим родительским долгом. Правда, для большинства отроков и отроковиц такой визит окажется первым и последним. Разве что сами они, в свою очередь став родителями, отведут отпрысков в музей – пусть приобщатся.
Вы скажете, так и раньше было, стоит ли сетовать?
Так, да не так. По ощущению, если прежде нехождение в музеи сопровождалось подобием угрызений совести (типа «совсем я ленивый стал и темный, надо бы выбраться при случае в Третьяковку, что ли»), то нынче преобладает сознательный внутренний отказ (мол, «что я там забыл, тоска смертная»). И действительно, художественному музею трудно конкурировать с дискотекой, блогом, компьютерной стрелялкой, новым блокбастером. Дело даже не в том, что подобные занятия будто бы не оставляют времени на что-нибудь другое – это миф, разумеется. Просто меняется тип мышления, поведения, восприятия. Вне интерактивности нашему современнику неуютно. Дескать, вы в своем музее развесили по стенам шедевры, а мне остается лишь ходить по стрелочкам, смотреть куда велено, да при этом еще и руками ничего не трогать. На фиг надо.
Умонастроение такого рода распространено во всем мире, и первыми забили тревогу западные музейщики.
Дабы остановить отток аудитории, они уже давно экспериментируют с формами и методами своей работы. В ход пускаются и акции вроде «ночи в музее», и корпоративные экскурсии, и костюмированные перформансы при входе, и всевозможные трюки с наружной рекламой. Одни устраивают конкурсы среди посетителей на лучший рисунок про свой музей (произведение победителя могут включить на время в постоянную экспозицию), другие привлекают компьютерных художников для создания мультов по мотивам живописных полотен, третьи внедряют у себя в залах мониторы с видеорассказами о той или иной эпохе.
Даже на уровне простых настенных указателей ощутимы изменения. В западных музеях прижилась забавная практика: возле наиболее хитовых экспонатов вешают табличку «Spotlight», то есть «Обратите внимание». Делается это для удобства публики, естественно. Вы пришли, скажем, в лондонскую Национальную галерею, времени у вас в обрез (надо еще успеть в Тауэр и на колесо обозрения), так что совершенно некогда рыскать по залам в поисках смутных впечатлений. Обещали «Чету Арнольфини» от Ван Эйка и «Венеру с зеркалом» от Веласкеса – будьте любезны, предъявите. Мы удостоверимся, что все тут в порядке, согласно путеводителю, и двинемся дальше по своим делам... Музейщики старой формации к посетителям подобного рода отнеслись бы с нескрываемым презрением. Нынешние полагают (не без оснований), что именно к такому контингенту им и надо приноравливать свою деятельность. В конце концов, касса решает все.
Российские сокровищницы искусств, хоть и с запозданием, движутся в ту же сторону.
И в большинстве случаев этому стоит только порадоваться. Уютные кафетерии, сувенирные лавки с эксклюзивным ассортиментом, пространства для коммуникации (проще говоря, холлы с диванами, где можно сесть и поболтать), аудиогиды на разных языках – словом, всяческая музейная инфраструктура нам бы очень не помешала. На недавнем брифинге при вступлении в должность новый гендиректор Третьяковки Ирина Лебедева говорила и об этом, обозначая свою стратегическую цель – превратить галерею в «музей XXI века». Но одно дело инфраструктура, и несколько иное – структура как таковая, то есть реальное содержание музейной работы. Чего бы не хотелось видеть в будущем, так это безудержной «попсовизации» наших музеев, пусть даже производимой из лучших побуждений. Во многом именно от политики нового руководства ГТГ будет зависеть, какие тенденции стремительно разовьются, а какие притормозятся. Главный музей национального искусства для остальных всегда служит ориентиром.
В погоне за зрителем существует та опасность, что вместо прежних барьеров возникнут новые.
Это только на первый взгляд кажется, будто установление панибратских отношений между зрителями и шедеврами автоматически ведет к лучшему восприятию последних и к большему их пониманию. На практике же впихивание искусства в тот формат, который был бы максимально удобен и приятен публике, может привести к пренебрежению. Когда перед тобой чрезмерно заискивают, стараются угодить, преподнести все на блюдечке, скрашивают твой культурный досуг сопутствующим интерактивом – возникает резонный вопрос: а что, если и нет тут ничего значительного? Стали бы они так расшаркиваться и приплясывать, обладая подлинными художественными ценностями?
Стоящий товар рекламируют с достоинством, а не расстилаются перед клиентом с вопросом: «Чего изволите?».
Оставив несколько в стороне тему контемпорари арта (с ним существует отдельная проблема музеефикации, и она не столь проста, как часто преподносится), мы должны будем признать, что традиционное изобразительное искусство имеет естественные пределы в части его презентации. С ним многого нельзя проделывать, как бы кому ни хотелось. Нельзя повесить картину под углом или вверх ногами, нельзя поставить классическую скульптуру на вращающийся подиум, нельзя развесить старинные гравюры на бельевых прищепках и т.п. Не потому нельзя, что тятька заругает или инструкциями какими-то запрещено, а потому что будет разрушен изначальный смысл этих произведений. Какой прок от встречи с искусством, если ради новых экспозиционных форм извращаются истинные авторские намерения и весь исторический контекст? Штука в том, что станковые художества по сути своей самодостаточны. Они не являются элементами декора (по крайней мере лучшие из них) и не содержат однозначных месседжей (опять-таки речь о лучших образцах). Извините за банальность, но картина или скульптура – это особый мир, живущий по своим законам. Можно любить или не любить конкретный опус, отдельного автора, даже целую эпоху, но невозможно не признавать за ними права оставаться тем, чем они были когда-то.
Иначе зачем вообще это все хранить?
Употребление подлинников в экспериментальных музейных проектах требует осторожности не только с точки зрения сохранности, но и с моральных позиций, если угодно. Буквально: повесив рядом ради прикола две вещи с несовместимой эстетикой, можно обе дискредитировать. И чем провинились эти художники, которые порой и знать друг о друге не знали? Между тем можно вспомнить немало примеров из современной музейной практики, когда устроители выставок просто не брали в голову подобные критерии. Эксперимент важнее, надо развлекать и будоражить зрителя...
Получается нечто вроде замкнутого круга: массовая аудитория не желает больше одухотворяться по-старому, а экспонаты внутренне сопротивляются новым методам своей демонстрации. Есть опаска, что сопротивление предметов искусства человеческой воле рано или поздно будет окончательно сломлено. Сами за себя они заступиться не могут, а их адвокаты внутри социума стремительно теряют влияние... Универсальных рецептов по преодолению этого тихого кризиса не существует, вся надежда на разум и чувство меры музейных руководителей. Им, конечно, по-любому придется эволюционировать и приноравливаться к запросам XXI века. Вопрос в том, насколько далеко зайдет процесс.
