Цивилизация
Что бы ни говорили задним числом, но в 70-е годы прошлого века очень многие уезжали из СССР на Запад все-таки не за колбасой, а за свободой. Разумеется, эта мотивация не мешала впоследствии выстраивать более или менее успешные карьеры и достигать определенного материального благополучия, однако первичный импульс не давал о себе забыть. К примеру, художник Николай Дронников до сих пор вспоминает слова Марка Шагала, услышанные от мэтра при их встрече в 1968 году:
«Я не знаю в истории живописи подпольной живописи. Подпольная литература была. И литература может так — и в подполье, и вне, как сейчас в России. Но живопись может развиваться только в условиях свободы».
Сентенция эта не каждому покажется истиной в последней инстанции, и все же для Дронникова она сыграла судьбоносную роль.
По возвращении домой (тогда он был вполне официальным художником, при этом много работавшим «в стол») собеседник Шагала опять засобирался в дорогу — теперь уже не в творческую командировку, а на ПМЖ. Сборы выражались, в частности, в тайном избавлении от собственных произведений. Отправляясь будто бы на этюды в окраинные московские лесопарки, Дронников сжигал там свои работы — и юношеские, и совсем недавние. Похоже на символический акт очищения огнем, но реальная причина подобных действий были куда прозаичнее: автор не хотел, чтобы после его отъезда картины и рисунки попали в чужие руки. Забрать с собой он ничего не мог (предполагался «невозврат» из туристической поездки), а раздача произведений друзьям и знакомым могла привлечь ненужное внимание… Словом, в 1972 году Дронников начал парижскую жизнь с чистого листа в буквальном смысле — художником «без прошлого».
Впрочем, из головы это самое прошлое никуда не делось. Дронников продолжал ощущать себя русским и не стремился к тотальной ассимиляции. Не удивительно, что последующие четыре десятилетия его карьера была тесно связана с эмигрантскими кругами. Хотя становится «летописцем» он вряд ли планировал — просто делал портретные зарисовки при всяком удобном случае. Со временем архивы такого рода разрослись до внушительных масштабов, и слава Дронникова как портретиста, пожалуй, несколько затмила его известность в иных амплуа.
Вот и на нынешней московской выставке преобладают рисованные портреты, хотя образчики пейзажной живописи тоже встречаются. Вероятно, о видах Монмартра или Ниццы можно было бы поговорить отдельно, поскольку здесь просматривается предмет для разговора.
Также любопытна издательская деятельность художника: много лет он на домашнем типографском станке печатает микротиражами авторские книги (упомянем хотя бы сборники стихов Геннадия Айги с иллюстрациями Дронникова или его собственное сочинение «Виктор Некрасов в окопах Парижа»).
Однако лейтмотив выставки все же портреты. Никто из персонажей рисовальщику не позировал: лица выхвачены из мимолетной действительности. Недаром многие зарисовки имеют ситуативные подписи — скажем, «Высоцкий с гитарой у парижских друзей» или «Последнее интервью Андрея Тарковского».
Впрочем, «мимолетное» не означает «несущественное». Дронникову-портретисту свойственна иероглифичность, он ищет не иллюзорного сходства, а выразительности. Лица его героев превращаются в знаки, почти в формулы, но не отвлеченные, а максимально персонифицированные. В этом заключается принципиальное отличие карандашных или тушевых рисунков от фотографий: автор фиксирует не столько видимое, сколько ощущаемое. Линия останавливается ровно в том месте, где ей надлежит остановиться не по законам оптики, а по законам психологии. Антураж обычно не важен и попросту отсутствует. Во всех своих персонажах, будь то Александр Солженицын, Василий Аксенов, Серж Лифарь, Александр Галич, Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Генрих Сапгир, Игорь Губерман, Виктор Пелевин — так вот, в каждом герое автор пытается обнаружить собственный пластический знак. По этой причине портретная галерея получается крайне субъективной. «Летопись» Николая Дронникова документальна лишь по формальным критериям, внутренне же она насквозь художественна. Надо полагать, Марк Шагал имел в виду несколько иное, но и здесь присутствует свобода.
