Цивилизация
Вояж венских филармоников в Москву был с самого начала затеей без шансов на провал. Венская филармония — это бренд, а Москва к известным маркам относится очень чутко. Партер по баснословным ценам был раскуплен подчистую, меломаны с более скромными возможностями обзавелись абонементами еще год назад. Высокий статус музыкального события давал о себе знать еще на входе в Зал Чайковского: в дверях стояли два кордона охраны, а очередь была вдвое длиннее, чем обычно.
За пультом — атлетичный немецкий дирижер Кристиан Тилеманн, специалист по Вагнеру, с недавних пор главный дирижер Саксонской государственной капеллы в Дрездене. Он успел поработать ассистентом Герберта фон Караяна — тот, несомненно, оказал влияние на его имидж волевого, страстного, но собранного молодого маэстро.
То, что с Бетховеном у Тилеманна особые отношения, стало понятно сразу — по отсутствию партитуры на пульте.
Для оркестрантов бетховенский цикл давно тоже является визитной карточкой, несмотря на пюпитры с нотами. Бетховенский цикл они записывали с шестью разными дирижерами, и последний раз именно с Тилеманном. Эта запись получила сдержанную критику главным образом из-за отсутствия интерпретации и традиционного прочтения партитуры, но весь цинизм и сложность такой критики можно оценить, лишь оказавшись в зале с Венским филармоническим оркестром.
В Москве венцы остались верны себе и не удивили прочтением бетховенского цикла, но едва ли самый требовательный и знающий меломан сможет упрекнуть их.
Чарующий, мягкий, обволакивающий звук струнных, идеальные, как биение здорового сердца, духовые, глубокие контрабасы. Первые минуты наслаждения звуком ошарашивают и убаюкивают одновременно.
Кстати, секрет «пресловутой мягкости звука», как говорит об этом явлении сам Тилеманн, в том числе и вполне материального свойства. Венские валторны отличаются от прочих европейских более естественным звуком. Этот эффект достигается за счет уникальности конструкции, которая позволяет инструменту достигать диапазона фортепиано и брать как очень низкие, так и высокие ноты.
Если бы выступление венцев ограничилось одним вечером, внятная критика в таких обстоятельствах была бы невозможна, но весь цикл симфоний Бетховена, разложенный на несколько концертов, заставляет все же задуматься о том, что идеальный звук в симфонической музыке лишь часть общего впечатления.
Любование звуком заканчивается там, где нет места музыкальному удивлению.
Впрочем, идеально сбалансированный оркестр все-таки дал повод поднять брови, когда обнаружилось, что в приехавшем в Москву составе из 78 музыкантов только 4 дамы (те, что приехали в Москву, всего же в оркестре их 6). Венская филармония славится своим консерватизмом: до 1997 года туда вообще не принимали женщин. Местная пресса до сих пор периодически сдержанно пишет о недостаточном уровне интеграции в оркестр представителей этнических меньшинств. Непростая тема гендерного равенства — еще двадцать лет назад один из оркестрантов говорил, что женское присутствие в оркестре разрушит уникальный эмоциональный режим в коллективе, — проявляется и визуально.
Женщины в Венской филармонии эмансипированы настолько, чтобы играть рядом с мужчинами, но не настолько, чтобы быть одетыми, как и они, во фраки или, как они могли бы пожелать, в платье, поэтому на них скромные черные пиджаки и брюки разного кроя.
Венский оркестр, как идеальный механизм, продемонстрировал себя с разных сторон. Ротация состава была видна тем, кто взял с собой бинокль, но на звуке и исполнительском качестве это никак не отражалось. Публика расходилась полностью удовлетворенной, но, кроме воспоминаний о пряничном звуке, после цикла Бетховена не осталось ни страха, ни ощущения хрупкого счастья или смирения, которым наполнена музыка немецкого классика.
