«А в Анапе казаки ходят по заправкам»
Этим летом все в Крыму говорят про бензин. Бензин обсуждают на пляжах, на улицах, в очередях.
«Это бензовоз? — спрашивает девочка у мамы на остановке. — Когда привезут много бензина?»
«Пока еще не наладили поставки», — объясняет та.
«Какой он красивый, оказывается, посмотри», – показывает мне бензин на видео подруга. Жидкость на видео красиво переливается на свету, пока ее аккуратно заливают из канистры в машину. Теперь заправляются так.
Заправки стоят пустые, вместо цен выключенные черные табло. Официально крымские АЗС с 21 июня обслуживают только служебные машины: скорые, полицию, коммунальщиков. На практике бензин периодически точечно выбрасывают на некоторых станциях в открытую продажу, где его тут же разбирают.
В Севастополе (который считается отдельным субъектом) топливо то отпускают по QR-кодам, то его снова нет. Везде действует лимит – не больше 20 литров на человека, в канистры не набирать.
Путь за топливом один — через мост. Последнее слово в республике говорят так, что его впору писать с большой буквы. Крымский мост – главная ниточка, которая связывает полуостров с большой Россией. В конце июня по мосту разрешили провозить до 200 литров в машине (не считая залитого в бак). Поездки «на материк» за бензином стали обыденностью.
«Муж на выходных поехал на материк. Сначала ездил-ездил — никто в канистры не дает. Потом двое суток ждал в очереди», — делится опытом девушка в сельском магазине.
«Вам не пахнет в салоне? Просто весь багажник завален канистрами, я перед вами за мостом была», — извиняется женщина за рулем, которая подвозит меня от железной дороги.
Дефицит всегда ведет к одному — моментальному появлению «перекупов», которые будут продавать нужное с рук. Из разговоров тех же таксистов выясняется, что бензин можно достать по предварительной договоренности, например, через объявления на популярных интернет-площадках.
«Если хочешь, они подъедут, быстро остановятся, выбросят [бензин] и уедут»,
– объясняет местный водитель своим товарищам на автостанции. Он только что вернулся с материка, где лично видел «перекупов» на дороге.
«Короче, куча машин на обочине, и там у них матрасы, пауэрбанки, газовые горелки, они там живут, блин! И канистры стоят», — поражается рассказчик.
«Надо еще пулеметы от дронов», — шутят окружающие.
«А в Анапе казаки ходят по заправкам. Если увидят, что переливаешь в канистры, ну, не [побьют], но больше ты там заправляться не будешь. Народный контроль!» — многозначительно замечает знающий слушатель.
Формально сбывать бензин с рук незаконно — для торговли «горюче-смазочными материалами» нужно специальное разрешение. Полиция задерживает предприимчивых продавцов, о чем объявляют по новостям.
«Спекулянты, одним словом», — презрительно выплевывает дед, лежащий на пляже.
Впрочем, тут же оказывается, что недавно ему самому «знакомые пацаны подогнали халявный бензин», то есть по старой стоимости.
«Заправился — машина с третьего раза завелась», — недовольно оценивает его качество пенсионер.
К «спекулянтам» в Крыму относятся по-разному. Конечно, на них сильно злятся за безумные цены (истории про бензин за 300–400 рублей расходятся именно отсюда). Но есть и те, кто считает, что сейчас частники — единственный выход.
«На видео снимали, как они извиняются. Зачем людей заставили извиняться? Наоборот, надо было всем зеленую дать: «Торгуйте без проблем». Каждый второй возил бы, рынок был бы переполнен, и цена упала. А так все боятся, из-за риска цена растет», — горячо рассуждает по телефону мотоциклист в центре города.
«Да не, мы держимся, нормально. Ничего, прорвемся», — тут же бодро добавляет он.
Эта фраза часто звучит в Крыму. Рассказывая о своих невзгодах, люди одновременно поддерживают друг друга и упоминают, что не хотят никуда бежать. Многие переехали сюда из других регионов, в том числе в последние годы. И переселенцы, и те, кто вырос на полуострове, говорят о нем с особенным чувством, как об уникальном месте.
«В Москву едут по работе, в Крым — по любви,
— формулирует улыбчивая бабушка, продающая ягоды на улице. — Тут климат, природа — рай, поэтому все на нас зуб точат, то хохлы, то турки. Не могут смириться, что в этом раю говорили и будут говорить по-русски».
«Везде стреляют — значит, везде можно»
Внешне на юге Крыма при мне совершенно безмятежно. Тихо, очень жарко, так же купаются и загорают. Общественный транспорт ходит, хотя рейсы сократили, кафе открыты. Кроме бензина о новых условиях напоминают перебои с электричеством и водой. Последние отключают по всему региону, но с разной частотой. Бизнес подстраивается как может.
«Сегодня все подается в одноразовой посуде», — предупреждает официант в ресторане на побережье.
«Подождите, сейчас генератор заведу и сделаю вам кофе»,
— сообщает хрупкая девушка-бариста, выкатывая из-за стойки тяжелый аппарат на тележке.
На этом фоне местные вспоминают блокаду 2014-2015 годов, когда после присоединения к России с украинской стороны также пытались отрезать полуостров. Тогда жители восприняли это как месть за свой выбор — так же оценивают действия Киева и сейчас. Ведь атаки ВСУ усилились аккурат с началом летнего сезона, который кормит весь регион.
«Публично [украинцы] говорят, что хотят навредить военной логистике, но это отмазка для их западных друзей. Зимой не было, что ли, логистики? Зачем тогда ударили по пассажирскому поезду? Опять пытаются закошмарить простых людей и туристов. Военным начхать, приедет турист или нет, это нас хотят по миру пустить», — рассуждает группа мужчин на рынке.
Туристы в Крыму есть. Отдыхающие, которых я встречаю в разных крымских городах, повторяют одну и ту же парадоксальную фразу: теперь «везде стреляют», поэтому нигде не страшно.
«Везде стреляют — значит, везде можно», — считает пара из Челябинска.
«Меньше бензина — воздух чище будет!» — находит плюсы семья из соседнего Ростова.
«Три года подряд в Крым с внучкой ездим, а что делать, везде опасно. Ну кто-то испугался, а мы отдыхать приехали», — объясняет другая пенсионерка, у которой я не успеваю спросить регион.
«Несгибаемый русский дух, что сказать», — удивляются приезжим сами местные.
«Вы приехали в город-герой»
С тихого юга я еду в Севастополь — потому что все местные настойчиво меня от этого отговаривают. Предупреждают, что там постоянно сирены и дроны.
На узком серпантине наша машина догоняет грузовик, из кузова которого с интересом выглядывают скучающие солдаты. Совсем молодые, вчерашние школьники с бритыми головами приветливо машут руками, один шутливо отдает честь.
На пересадочных узлах кучки людей в камуфляже спят, натянув балаклавы на лицо, прямо на ступеньках и на асфальте, где их равнодушно обходят прохожие с чемоданами. Вдоль вокзала Симферополя выстроилась длинная очередь, которую пересаживают с поезда. С июня поезда дальнего следования с материковой России не ходят дальше Керчи, до других станций пассажиров бесплатно развозят автобусами.
В электричке до Севастополя мне делает замечание уставший попутчик в военной форме. Оказывается, из окон нельзя ничего снимать.
«Вы приехали в город-герой, а не куда-то», — на прощание укоризненно замечает он.
Обстановка в Крыму меняется быстро — сразу после меня электрички вообще перестают останавливаться в Севастополе. Теперь они высаживают пассажиров раньше, в пригороде.
«Я не понимаю, как это все возможно. Не было же такого, а теперь есть», — не перестает удивляться новостям моя подруга из Крыма. Мне кажется, это довольно точное описание ощущения растерянности, с которой сталкивается обычный человек, чью жизнь впервые нарушают реалии прифронтовой территории.
В самом Севастополе в глаза бросаются только бетонные коробки-укрытия. Стены некоторых густо облеплены рекламными листовками.
«Да живем как обычно, все дело привычки, — пожимает плечами местная девушка Инга (имя изменено). — Я от сирен уже не просыпаюсь, только кота подтягиваю, чтобы мы не разлетелись в разные стороны, если что. И кот больше не подпрыгивает. Сейчас десять дней уже тихо».
Из-за частых налетов в городе изменили звучание сирены. Раньше она «орала» все время тревоги, теперь «включается, несколько раз сигналит и потом раз в полчаса напоминает о себе».
«Отключили по просьбе военных, а то они сами не слышат беспилотники», — объясняют севастопольцы.
Отсутствие бензина не мешает некоторым гонять с громкой музыкой из опущенных окон машин. В городском транспорте ощутимо прибавилось народу.
«Недавно при мне в автобус зашла дорого одетая женщина. По ней было видно, что она очень уверена в себе, но совсем не понимает, как тут все работает», — смеется моя новая знакомая.
Магазины закрываются в восемь вечера, заведения — в одиннадцать. Город экономит электричество.
«А вот они работают после восьми, — показывают мне большой супермаркет. — Как везде в Крыму, ничего нельзя, но на самом деле все можно».
Так же просто находится круглосуточный бар. Персонал жалуется, что от перепадов напряжения у них сгорел Wi-Fi. Инга с подошедшей подругой советуют написать в соцсетях главе Севастополя Михаилу Развожаеву, который обещал заменить всю испорченную технику.
«Можно под шумок и про холодильник какой-нибудь сказать старый», — хитро советуют девушки.
С закатом Севастополь погружается в темноту. Уличное освещение не включают. Дорогу переходят, сигналя водителям вспышкой на телефоне. Некоторые балконы празднично украшены светящейся гирляндой. На черной площади одиноко горит Вечный огонь.
«Я здесь с 2013 года, переезжала еще на Украину. Все пережила, когда в 2014-м банки закрылись, света не было, воды не было, гречку с луком жарили. Единственное, почему я тогда не уехала, — это чувство единения, какого я прежде никогда не испытывала. Ничего нет, на улице темно — а люди ходят с флагами России и поздравляют друг друга с возвращением домой. На парад 9 мая мы все вышли и плакали»,
— вспоминает Инга.
Ближе к полуночи кроме нас на улицах вообще никого нет. Откуда-то доносятся хлопки. Меня успокаивают, что это учения — боевую работу севастопольцы отличают на слух, но не могут объяснить, в чем разница.
«Недавно мы сидели компанией, и один важный дядька признался: «Если что, я убегу». Все как-то притихли, другой мужик говорит серьезно: «А я в партизаны уйду». Я говорю: «У меня бита с 2015-го на всякий случай лежит». И дальше мы так один за другим поддержали, и снова такое чувство единства повисло за столом, какого я не помню с тех лет», — заключает Инга.
Утром мы приезжаем на один из самых популярных загородных пляжей.
На обрывистом берегу раскиданы свежие укрепления. Шеи и руки солдат ярко-красные от солнца. Пляж под обрывом забит людьми, несмотря на разгар рабочего дня.
«Может, вам холодненького куплю, принесу?» — подходит к дозорным отдыхающий в гавайской рубашке.
Сквозь шум волн в лагуну внизу почти непрерывно долетают звуки работы оружия. Никто не обращает внимания, пара влюбленных целуется на камнях, подруги старательно делают селфи на сапборде. В зарослях разбит палаточный городок местных хиппи. Они вносят свой вклад, стуча по барабанам, громко распевая песни и по-дикарски перекрикиваясь друг с другом. Музыка, веселые крики и глухие военные хлопки сливаются в один странный фон.
«Что нам война, жизнь — это счастье», — улыбается лежащий на камне парень в рваных шортах.
«И все-таки он наш»,
— упрямо добавляет он.
