В 1648 году введение единого соляного налога взамен прежних сборов резко взвинтило цену на соль — главный консервант той эпохи — и вызвало Соляной бунт в Москве. В 1650 году массовые госзакупки зерна для выплаты компенсации Швеции привели к скачку цен на хлеб и восстанию в Новгороде и Пскове.
Боярин Борис Морозов решил провести налоговую реформу «одним росчерком пера» — отменил прямые подати (стрелецкие и ямские деньги) и перенес всю фискальную нагрузку в косвенный акциз на соль, подняв пошлину с 5 до 20 копеек с пуда (цена выросла в 3–4 раза). Парадокс результата: казна не получила вообще ничего — население просто перестало покупать неподъемную соль, тысячи пудов дешевой волжской и пермской рыбы сгнили на складах без засолки, а вдоль рек моментально возникли подпольные солеварни и контрабанда.
От гнева толпы не спасла даже близость к царю: во время бунта 1648 года восставшие убили главу Земского приказа Леонтия Плещеева и думного дьяка Назария Чистого (автора идеи соляного налога), а сам царь Алексей Михайлович был вынужден со слезами умолять толпу сохранить жизнь своему воспитателю Борису Морозову и лично поклялся отменить ненавистный сбор.
В 1788–1789 годах после двух неурожаев цена хлеба выросла до 88% дневного заработка рабочего (при обычных 50%). 5 октября 1789 года тысячи парижанок устроили «Женский поход на Версаль», ставший прологом к крушению монархии.
Причиной катастрофы стала не только погода, но и регуляторные метания властей («мучная война»). Правительство Франции то полностью отпускало цены и разрешало вывоз зерна при министре Тюрго и Бриенне, провоцируя спекулятивную скупку, то при Жаке Неккере вводило жесткие запреты, обыски амбаров и принудительные реквизиции. Крестьяне и торговцы, боясь конфискаций и невыгодных тарифов, начали прятать зерно и продавать его только на черном рынке, что окончательно парализовало снабжение Парижа.
Знаменитая фраза «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!» (в оригинале — бриоши), которую приписывают королеве Марии-Антуанетте, — исторический фейк. Впервые ее написал Жан-Жак Руссо в «Исповеди» еще в 1760-х годах, когда будущей королеве было всего 10 лет и она жила в Вене. Причем у фразы был вполне регуляторный контекст: по старому парижскому закону булочники, у которых заканчивался дешевый хлеб, были обязаны продавать дорогую сдобу (бриоши) по цене обычного хлеба, чтобы не создавать искусственный дефицит дешевого товара ради наживы на дорогом.
В 1912 году подорожание продуктов питания в Российской империи примерно на 30% (прежде всего мяса) наложилось на Ленский расстрел (270 убитых и 250 раненых) и вызвало волну стачек по всей стране.
В аграрной империи возник парадоксальный дефицит мяса в крупных городах из-за устаревшего тарифного и санитарно-железнодорожного регулирования. Власти годами удерживали невыгодные железнодорожные тарифы на перевозку охлажденного мяса из Сибири и степных регионов, заставляя везти живой скот в вагонах через всю страну (по дороге животные теряли вес и гибли), а городские бойни в Петербурге и Москве были монополизированы и облагались высокими муниципальными сборами.
На фоне подорожания говядины в 1911–1913 годах в российских городах впервые массово заговорили о легализации торговли кониной и создании государственных «мясных лавок», а на знаменитых Ленских приисках последней каплей для рабочих стала именно выдача в приисковой лавке тухлого конского мяса под видом говядины по завышенным ценам (поскольку покупать продукты в других местах запрещалось правилами компании).
Летом 1918 года из-за взрывного роста цен на рис протест жен рыбаков в префектуре Тояма перерос в общенациональные бунты, которые подавляла армия и которые привели к отставке кабинета премьер-министра Тэраути Масатакэ.
Урожай в Японии был нормальным, но дефицит создало само государство. Готовясь к военной интервенции на Дальнем Востоке, правительство начало массово скупать рис для армейских складов по завышенным ценам, одновременно сохранив высокие импортные пошлины на дешевый рис из Юго-Восточной Азии. Крупные торговые дома (дзайбацу), пользуясь инсайдом и отсутствием антимонопольного контроля, скупили остатки урожая в ожидании дальнейшего роста цен. За год рис подорожал в 3 раза.
Бунт в прямом смысле слова устроили женщины-грузчицы: 23 июля 1918 года в рыбацком поселке Уодзу жены рыбаков, которые сами грузили мешки с рисом на корабли для вывоза из региона, отказались грузить товар и заблокировали порт, понимая, что им самим нечем будет кормить семьи. В итоге в беспорядках по всей Японии участвовало до 10 млн человек, а торговый дом «Судзуки Сетэн» (главный рисовый спекулянт) был сожжен дотла в городе Кобе.
В январе 1977 года президент Анвар Садат по требованию МВФ в одночасье отменил госсубсидии на 25 базовых товаров. Сотни тысяч людей вышли на улицы, погибли 77–79 человек, более 550 были ранены, а власти были вынуждены ввести армию и тут же вернуть субсидии.
Классический пример «кабинетной макроэкономики» без переходного периода. Вместо постепенной реформы правительство объявило о повышении цен без предварительной подготовки и компенсаций: мука и хлеб подорожали на 50%, сахар и чай — на 25–30%, бытовой газ в баллонах — почти на 50%, бензин — на 30%. Экономия бюджета должна была составить около $500 млн, но ущерб от двух дней погромов и остановки экономики превысил расчетную выгоду.
В то время как международные финансисты и чиновники называли события января 1977 года «восстанием воров» (так их окрестил сам Садат), простые египтяне назвали их «Интифадой хлеба» (Хобз) и скандировали на улицах Каира: «Герой войны и переправы, где наш завтрак, о Садат?» (отсылка к титулу Садата «Герой переправы» после войны 1973 года). После этого шока власти Египта не решались трогать цену на субсидируемую лепешку «балади» почти 40 лет — она оставалась неизменной (5 пиастров) вплоть до 2024 года.
Британский парламент решил победить повальное увлечение дешевым джином с помощью фискальной дубины — принял Gin Act 1736 года. Розничный налог задрали до 20 шиллингов за галлон, а стоимость годовой лицензии на торговлю установили в астрономические 50 фунтов стерлингов (цена дома).
Легальный рынок умер мгновенно — за год во всей Англии было куплено всего 2 (две!) официальные лицензии. Вместо этого в Лондоне открылось более 7 000 подпольных точек, где из-под полы торговали суррогатами со скипидаром и серной кислотой. Шесть лет в Лондоне шли «джиновые бунты» под лозунгом «Нет джина — нет короля!», налоговых информаторов топили в Темзе, а казна потеряла доходы. В 1743 году власти признали провал, отменили закон и снизили лицензию в 50 раз (до 1 фунта) — рынок тут же вышел из тени.
Чтобы обойти закон 1736 года, лондонские торговцы изобрели первый в мире торговый автомат в виде деревянного кота («Кот Старый Том» — Old Tom Gin). Покупатель опускал монету в пасть нарисованного на стене кота, а продавец изнутри дома наливал джин через свинцовую трубку, спрятанную в кошачьей лапе — так полиция не могла арестовать продавца с поличным.
В эпоху тотального дефицита конца 1980-х — начала 1990-х годов самые массовые уличные протесты в СССР вызвала не нехватка колбасы, сыра или мыла, а исчезновение с прилавков сигарет и папирос. Первая искра вспыхнула 26 июля 1990 года в Перми: около полудня в магазине «Табаки» на улице Ленина закончились сигареты, а местная Пермская табачная фабрика («Астра») как раз стояла закрытой на реконструкцию. Доведенная до предела очередь курильщиков вышла на проезжую часть, остановила трамваи, прошла маршем к горисполкому и перекрыла улицу Карла Маркса (ныне Сибирская), требуя к ответу руководство города. Следом цепная реакция прокатилась по всей стране: 6 августа трамвайное движение на проспекте Ленина перекрыли в Свердловске, в Ленинграде разгневанные курильщики жгли костры на Невском проспекте, в Казани блокировали троллейбусы, а в Москве только за август 1990 года зафиксировали свыше сотни стихийных перекрытий магистралей (включая Щелковское шоссе и Тверскую) и погромов пустых табачных киосков. На заводах и даже в совхозах в разгар уборочной рабочие объявляли «никотиновые забастовки», отказываясь выходить на смену без выдачи хотя бы двух пачек сигарет.
Табачный голод лета 1990 года стал хрестоматийным примером управленческого коллапса. Во-первых, ведомственные чиновники умудрились одновременно закрыть на плановый летний ремонт 16 из 24 табачных фабрик РСФСР. Во-вторых, из-за перехода на валютные расчеты и разрыва хозяйственных связей внутри соцлагеря Болгария недопоставила в СССР 5 миллиардов сигарет, а Куба прекратила отгрузки из-за непоставок советской папиросной бумаги. В-третьих, фиксированные государственные цены сделали официальную торговлю невыгодной: как выяснила проверка Моссовета, столичные фабрики работали в три смены, но огромная часть партий прямо со складов уходила «налево» — спекулянтам и кооператорам.
При официальной популярных сигарет с фильтром в 40 копеек у уличных перекупщиков стоимость пачки взлетела в 8–12 раз — до 3–5 рублей. В городах расцвел абсурдный теневой рынок вторичного табака: пенсионерки на остановках продавали собранные окурки поштучно (по 5–10 копеек за «бычок» в зависимости от длины) или пол-литровыми стеклянными банками по 2–3 рубля. В Москве власти были вынуждены разрешить отоваривать сигаретами (по 5 пачек в месяц на человека старше 16 лет) декабрьские талоны на сахар. В итоге Советскому Союзу при пустой казне и рекордном внешнем долге пришлось экстренно тратить 300 млн долларов валютного резерва на закупку сигарет в США — сумму, которой хватило бы на модернизацию всей отечественной табачной промышленности.
На пике кризиса летом 1990 года по инициативе ленинградских властей из-за нехватки упаковочных материалов было принято решение на некоторых фабриках не нарезать сигареты, а продавать неразрезанными — в виде длинных бумажных трубок («макарон» или «колбас») длиной до 60–80 см, набитых табаком без фильтра. Покупатели приносили их домой и сами нарезали ножницами или бритвой на порции нужной длины.