Сразу после президентских выборов среди политических наблюдателей были распространены мнения, что после возвращения Владимира Путина на высший государственный пост российская политика заметно изменится. Она либо совершит крутой разворот в сторону более жесткого авторитаризма державнического характера с сильной консервативно-силовой составляющей, либо эволюционирует в направлении социального патернализма с неизбежными ограничениями для зажиточных слоев населения и даже возрождением некоторых элементов социализма.

В пользу таких предположений, казалось бы, говорило то, что решающий вклад в победу Путина на выборах внесла поддержка его со стороны зависимых от государства слоев, а жесткая, построенная на неприятии либерализма и западничества избирательная кампания нового-старого президента явно играла на руку силовикам. Однако

после выборов прошел уже почти месяц, и предположения о радикальном повороте российской политики явно пошли на убыль.

Возможно, одна из причин в том, что дискуссии о будущем курсе страны оказались оттесненными на второй план гораздо более злободневными пересудами о составе нового правительства и президентской администрации. Но только ли в этом дело?

Причины угасания интереса к проблематике социальных и политических ориентиров, которых станет придерживаться российская власть в недалекой перспективе, гораздо глубже. Они в том, что власть не может совершить резкого дрейфа в ту или иную сторону без риска разрушить политические балансы, на которых она и держится. «Социалистический» крен в направлении патерналистского электората российской провинции невозможен не только потому, что от реализации данных в ходе предвыборной кампании обещаний вскоре треснет бюджет страны.

Любое сколько-нибудь серьезное стремление власти пойти навстречу социально-экономическим ожиданиям бюджетников и малоимущих неизбежно потребует действий по ограничению аппетитов и потребностей высших классов российского общества. Но на такие меры российская власть, теснейшим образом связанная с этими классами, решиться не может.

И даже если представить себе фантастическую картину, что во имя исполнения предвыборных обещаний Кремль действительно решил бросить вызов алчности и эгоизму государственного чиновничества и аффилированного с ним бизнеса, то на кого он станет опираться в этом революционном начинании? Ведь не на группы же хунвейбинствующих нашистов! Поэтому и не слышно после выборов «Общероссийского народного фронта». Затих. Нет команды идти в атаку на супостатов, как нет и самой линии фронта. Неожиданная активизация Дмитрия Медведева, который чуть ли не каждый день выступает со все новыми и новыми инициативами, объясняется, по-видимому, не только твердым намерением нового-старого президента выполнить данное слово. Резкий конфронтационный курс Кремля на международной арене может привести к неприятным последствиям для правящей элиты. Это хорошо понимают и бизнесмены, стоящие рядом с «троном». У многих из них активы в странах Запада, а у некоторых и гражданство стран Евросоюза. Так зачем рисковать, когда во властной «обойме» есть политик, само присутствие которого на политическом олимпе воспринимается в западных столицах как надежный признак того, что российская политика в ближайшие годы станет более гибкой, учитывающей новые реалии? Да и финансово-экономические ресурсы России сегодня уже не столь велики, чтобы задираться против остального мира. И, как знать, может быть, в ситуации обострения глобального кризиса Москве еще и придется просить помощи у столь нелюбимого ею Запада, как это бывало в «лихие 90-е». Вот и формируется на политической сцене властная конструкция, которая пусть и отдаленно, и чисто внешне, но все же напоминает уходящий в историю «тандем».

Но и повести государственный корабль в направлении, противоположном интересам силовиков и прочих консерваторов, Путин тоже не может: слишком уж велик их удельный вес в той самой властной вертикали и в том самом административном ресурсе, благодаря которому российской власти только и удается решать многие задачи.

Что же касается рассерженных горожан, «хомячков», по определению официальной пропаганды, которые в ходе предвыборной кампании заявили о себе как о формирующейся новой общественной силе, то диалог с ними, а тем более сотрудничество по ряду очевидных причин невозможны. И никакой Прохоров не поможет что-то изменить. Впрочем, пока Кремль убежден, что в дальнейшей политике вполне обойдется и без «хомячков».

Таким образом, система балансов, на которой покоится российская власть, чрезвычайно статична. Любое движение в сторону той или иной социальной или политической группы неизбежно потребует уравновешивающих мер, отражающих интересы других. В противном случае фундамент под властной конструкцией рискует «просесть». Стало быть, власть просто обречена постоянно воспроизводить ту политику, которую проводила все последние годы.

С такой ситуацией мы уже сталкивались в прошлом, в последние годы правления Бориса Ельцина, когда утративший потенциал социальных изменений Кремль в целях выживания был вынужден сконцентрировать все свои усилия на сохранении и бесконечном переформатировании балансов сил внутри правящей элиты.

Для движения в каком-либо направлении (в данном контексте даже не важно, в каком — к торжеству демократии и либеральной экономики или же, напротив, к новой этатистской модели общества) нужны стратегии развития, системное видение будущего России. Нужны общественные силы, опираясь на которые, можно идти к этому будущему. Ни того ни другого у нынешней российской власти нет.

Вместо стратегий — набор проектов решений по тем или иным проблемам текущей политики (налоги, состояние Пенсионного фонда, инновации и др.). Вместо проекта будущего — групповые и корпоративные интересы различных верхушечных групп, озабоченных лишь укреплением своего лидирующего положения да приращением капиталов. А вместо «класса-авангарда» — все та же бюрократия и обслуживающие ее бизнесы, которые вроде как должны сами себя реформировать. Поэтому и возникает ощущение déjà vu.