Цивилизация
В «Геликоне» продолжается музыкальная история о похождениях Фигаро, поставленная в жанре иронического сериала. Вторая часть трилогии «Женитьба Фигаро» — хрестоматия жанра оперы-буффа (хронологически, кстати, существенно предшествовавшая написанию первой части «сериала»). Режиссер Дмитрий Бертман открывает эту хрестоматию заново.
Увертюра озвучивает видеоролик натурных съемок замка и кинохронику предыдущей жизни героев — фрагменты первого спектакля трилогии про Фигаро, «Севильского цирюльника» Россини, премьера которого состоялась этим летом. Декорации Игоря Нежного и Татьяны Тулубьевой на этот раз не отсылают нас в романтическую волшебную сказку, реальность на сцене фотографически точна. Задник закрывают огромные, полукругом висящие фотобаннеры, образующие панораму графского парка на склонах гор. На авансцене кукольный замок ростом с человека, порой под меняющимся освещением проецирующийся тенью города Зальцбурга на условно-средиземноморский пейзаж. Внутренний дворик (замок крутится вокруг своей оси) по необходимости обыгрывается интерьером.
С фасада на портике висит табличка «For sale», задающая атмосферу.
После авантюрного похищения и замужества графини Розины прошло энное количество лет, Фигаро (Станислав Швец, редкого тембра «драматургический» бас) приоделся в модную косуху, на руке — дорогие часы, как теперь говорят, «поднялся» и больше не стрижет. Сюзанна (классически-безупречное сопрано, Анна Гречишкина) – энергичная афроамериканка. Альмавива (тенор Игорь Тарасов уже исполнял эту партию в Большом театре) из романтического любовника превратился в холеного мачо.
Розина теперь уж не та шалунья, какой была в девичестве, и совсем уже не лирическая героиня. Худая женщина с высокой, всклокоченной прической ходит, согнувшись, держась за поясницу, обмотанную платком, истощенная, похожая на начальницу дешевой частной школы где-нибудь в диккенсовской Англии. Наталья Згоринская (про которую Дмитрий Бертман говорит, что он как режиссер – ее зритель) — это отдельный драматический спектакль на сцене, а тоска Розины не только по причине собственной невостребованности, но и по несостоявшемуся материнству – в руках всегда целая охапка пупсов в голубых ползунковых комбинезонах.
И увеличенную копию этих пупсов являет собой «резвый мальчик» Керубино. Он появляется на сцене непосредственно из детской коляски, привезенный Сюзанной. Инна Звеняцкая, отнюдь не травести, а щедро, по-рубенсовски одаренная женскими прелестями, одета в голубой ползунковый комбинезон и чепец с рюшками в несколько слоев, со слюнявчиком и с огромной соской на груди.
Служанка Берта из «Севильского цирюльника», в которой Бертман обнаружил русские корни (ее арию Россини написал на мотивчик русской песни «Ты поди ж, моя коровушка, домой»), ради сохранения чистоты «мыльного» жанра перекочевала в новую «серию» под именем Марцелины. И Алиса Гицба в образе советской гражданки из кино пятидесятых (на накладных пышных формах болтается широкое цветастое платье с рукавом-фонариком, белые носочки под баретками) исполняет самую сложную в опере партию по-русски душевно, наивно и доверчиво.
Тинейджер Барбарина (дебют Елизаветы Агеевой) предводительствует экскурсии в замок. Хор в этой версии – не графские вассалы, а организованные посетители памятника архитектуры, с которых Фигаро по-хозяйски собирает деньги за визит. Вся эта экскурсия – карнавальные персонажи из предыдущей серии, еще один «мостик» от «Цирюльника» к «Фигаро».
Кульминация для публики наступает, когда действие переносится в ночной парк – в этом качестве Бертман использовал затемненный зрительный зал. Два точечных прожектора источают лунный свет, позволяющий разглядеть персонажей в одинаковых черных плащах и таких же «шпионских» шляпах, неузнаваемых не только для публики, но, кажется, и друг для друга. Пробираются на ощупь, крадутся, натыкаясь на публику, вздрагивают от внезапных встреч. У некоторых в руках – кипарисы-трансформеры, ранее окружавшие замок, а теперь раскрывшиеся в зонты с ниспадающей занавесью зеленых лиан. Исполнители, уже совсем освоившись, передают их по эстафете зрителям, давая возможность увидеть происходящее из-под сени этих импровизированных беседок.
И при этом все поют так, что у зрителей возникает уверенность, что пение – более естественный вид коммуникации, нежели просто разговор.
