Согласно документу, подписанному двумя десятками крупных музейных организаций, знаменитые собрания древностей являются «универсальными музеями», «работающими на благо человечества». Люди смогли оценить величие древних цивилизаций только благодаря доступу к археологическим, художественным и этническим объектам, предоставляемым музеями, утверждает эта пропагандистская бумага. И пусть каменных быков, вывезенных из Междуречья, человечество смотрит теперь в Петербурге, коллекцию Шлимана в Москве, а сокровища фараонов в Лондоне.

Фронтон Парфенона, бенинские бронзы и египетские трупы так и не попадут на свою историческую родину. Характерно, что Британский музей декларацию подписывать не стал, поскольку главный реституционный скандал нынешнего времени связан с входящим в его собрание парфенонским фронтоном, который был эвакуирован из Греции в начале XIX века графом Элджином. Зато руководство музея заявило о полной поддержке этой декларации. А по поводу фронтона Нил Макгрегор, директор Британского музея, высказался более чем определенно: «Он останется в музее служить нашей главной цели – показывать мир миру».

Но и без пресловутого фронтона участникам декларации есть о чем поговорить. Государство Бенин упорно требует возвращения уникальных бронзовых птиц XVII века, хранящихся в Лондоне и Берлине, Турция хочет вернуть на историческую родину Пергамский алтарь. Этого допустить нельзя, тем более что в 1993 году нью-йоркский Метрополитен-музей вернул Турции 363 единицы хранения – золото, серебро, драгоценные камни, картины и скульптуры, после того как проиграл судебное дело. Музейщики сплотились до такой степени, что декларацию подписали и несколько контор, специализирующихся исключительно на современном искусстве.

Изюминка декларации – обоснование тезиса «Не дадим!»: «Всеобщее восхищение древними цивилизациями не было бы столь глубоким сегодня, если бы не влияние артефактов этих культур, широко доступных международной публике в больших музеях». С этим тезисом музейщики идут до конца, утверждая, что греческая культура не превозносилась бы до такой степени, если бы безрукие статуи не стояли бы в каждом музее мира (будто не было античного бума в эпоху Возрождения или дореволюционной российской системы классического образования).

И самое главное: приобретение объектов в прошлом не могут рассматриваться с тех же позиций, что и незаконное приобретение в наши дни: «Объекты и монументальные работы, попавшие в музеи десятилетия и столетия назад, были приобретены при условиях, несравнимых с современными». Вещь, украденная вчера, считается украденной, в то время как вещь, украденная сто лет назад, полностью легитимизируется.

Получается, что мюнхенская Пинакотека, которая подписала документ наряду с российским музеем, косвенно признала право Германии утереться по всем вопросам, связанным с троянским золотом и всякой прочей реституцией. Что, безусловно, приятно.

Декларация выражает очень распространившуюся среди современных музейщиков точку зрения. Позицию «Не дам!», которой знаменита директор Пушкинского музея Ирина Антонова (она, кстати, к хартии не присоединилась), разделяют все больше и больше ее коллег. Сотрудник Пушкинского, известного тем, что в его запасниках хранится много шедевров сомнительного происхождения, рассказал, что, несмотря на довольно зыбкую законность этой декларации (директора музеев все-таки подчиняются законам своих стран и международным договорам), она очень точно отражает их неоконсервативную позицию, это своеобразный пиар-ход. В честных разговорах теоретики музейного дела могут обсуждать преимущества реституции, но на публике всегда будут поддерживать солидарную позицию. (Известная своей правдивостью и отвагой пресс-служба Эрмитажа от комментариев отказалась и на чистом глазу сообщила, что все начальство поголовно уехало в командировку в Хьюстон.)

В общем, с декларациями или без оных, музейный либерализм девяностых кончился. В ближайшие годы никто никому ничего не отдаст. Возникает только вопрос: будут ли наследники еврейских коллекционеров, утративших свои ценности во время второй мировой, приравнены к наследникам Щукина и Морозова, которые могут полюбоваться на собрания, принадлежавшие их предкам, в стенах Пушкинского?